— Я огорчил вас. Как это глупо!… Но нервы сейчас так напряжены… — Вдруг он улыбнулся. — А кроме того, чтобы уменьшить мою вину, давайте скажем, что Женни… чрезмерно чувствительная девочка!
— Да, это правда, — сейчас же согласилась она, — чрезмерно чувствительная! — С минуту она сосредоточенно думала. — Я чувствительная, но тем не менее я вовсе не добрая.
Он улыбнулся.
— Нет. Нет… Я хорошо знаю себя! Я часто поступаю так, что может показаться, будто я добрая, но в действительности это неправда. Просто я подчиняюсь рассудку, силе воли, чувству долга… Я совершенно лишена настоящей доброты — природной, стихийной, бессознательной… Доброта, какая есть, например, у мамы… — Она чуть не добавила: «У вас». Но не сказала этого.
Он бросил на неё удивлённый взгляд. Что-то в ней как будто внезапно отгородилось от него каменной стеной. Никогда Женни не бывала в его глазах более таинственной, чем в те минуты, когда пыталась вслух разобраться в себе. Тогда лицо её застывало, взгляд делался жёстким, и Жаку казалось, что он теряет связь с ней, что перед ним какое-то окаменевшее, сопротивляющееся, замкнутое существо — загадка, секрет которой задевал его мужское самолюбие.
Он проговорил серьёзно:
— Женни, вы словно остров… Радостный остров, залитый солнцем… но недосягаемый!
Она вздрогнула.
— Зачем вы говорите это? Вы несправедливы!
Какое-то мрачное дуновение прошло между ними, и она почувствовала леденящий холод. Несколько мгновений оба молчали, стоя рядом, наклонившись над перилами балкона, отдаваясь каждый своим непроницаемым мыслям, своим тревогам.
Два удара, медленные, отдалённые, раздались на башенных часах Сената. Он посмотрел на свои и выпрямился.
— Два часа! — И, повинуясь своей навязчивой мысли, добавил: — Мюллер уже в пути.
Они вернулись в комнату. Он не предложил ей идти с ним, и она не заговорила об этом. Тем не менее это настолько подразумевалось само собой, что он не удивился, когда, убегая в свою комнату, Женни сказала:
— Одну минутку… Я сейчас буду готова.
В «Юманите», куда Жак решился зайти вместе с Женни, он прежде всего осведомился у Рабба, которого они встретили на лестнице, что сделано в связи с предстоящим приездом германского делегата. Мюллера ждали с бельгийским поездом, который прибывал в Париж в начале шестого. Чтобы принять его, в одном из залов Бурбонского дворца было назначено на шесть часов вечера совещание социалистической фракции. Предполагали, что это совещание, ввиду его особой важности, затянется до поздней ночи.
— Мы все пойдём встречать его на Северный вокзал, — добавил старый революционер.
— И мы тоже… — сказал Жак, наклоняясь к Женни.
Северный вокзал! В одну секунду в её воображении ожили все подробности первой встречи с Жаком, преследование в переходах метро, скамейка в сквере при церкви св. Венсан де Поля… Она взглянула на него в наивной уверенности, что он тоже думает об этом. Но он стоял, повернувшись к Раббу. Он спрашивал у него, какие решения были приняты утром, на заседании Социалистической федерации.
— Никаких, — буркнул старик. — Члены бюро разошлись, ничего не решив. У партии больше нет вождя!
В различных отделах редакции было полно народу. Пажес, Кадье и ещё несколько человек спорили в кабинете у Галло.
Распространился слух, что со времени объявления Kriegsgefahrzustand французский генеральный штаб осаждает правительство, добиваясь немедленного приказа о мобилизации. Говорили, что он должен появиться не позднее чем через час. Пажес уверял даже, что приказ был подписан Пуанкаре ещё в полдень, — так сказал один военный писарь, служивший в канцелярии генерала Жоффра[170]. Но Кадье, который только что пришёл с Кэ-д’Орсе, утверждал, что это известие ложно.
— Я знал бы об этом, — уверенно заявил он.
Основным предметом беспокойства в министерстве иностранных дел была сейчас, по его словам, позиция английского правительства. Некоторые политиканы вроде Кайо, видимо, хотели добиться от лидеров Французской социалистической партии обращения к Кейр-Харди, которое побудило бы Английскую социалистическую партию отказаться от проповеди нейтралитета Англии. С другой стороны, Пуанкаре, будто бы по собственной инициативе, написал личное письмо Георгу V, убеждая Англию объявить себя сторонницей Франции, ибо английское вмешательство было последним шансом сохранить мир.
— Когда написано это письмо? — спросил Жак.
— Вчера.
— Понятно! Когда Пуанкаре уже знал, что Россия официально объявила мобилизацию и что война неизбежна!
Никто не подхватил этой темы.
170