Он не обращался ни к кому в отдельности, но поочерёдно смотрел на каждого, и губы его дрожали.
Самый молодой из всех, штукатур, — лицо его было ещё обсыпано белой пылью и напоминало маску Пьеро, — повернулся к Жаку.
— Я думаю то же, что Шатенье, — сказал он твёрдым и звучным голосом. — Мне призываться в первый день — завтра!… Я ненавижу войну. Но я француз. На мою страну нападают. Я нужен, и я пойду! Мне на белый свет тошно глядеть, но я пойду!
— Я согласен с ними, — заявил его сосед. — Только я еду во вторник, на третий день… Я из Бар-ле-Дюка; там живут мои старики… И мне ничуть не улыбается, чтобы мои родные края стали германской территорией!
«Девять десятых французов думают точно так же! — сказал себе Жак. — Жадно стремятся обелить родину и поверить в гнусную преднамеренность поведения противника, чтобы иметь возможность оправдать разгул своих оборонительных инстинктов… И, может быть, даже, — подумал он, — все эти молодые существа испытывают какое-то смутное удовлетворение, внезапно сделавшись частицей оскорблённого целого, дыша этой опьяняющей атмосферой коллективной злобы… Ничто не изменилось с тех времён, когда кардинал де Рец[175] осмелился написать: „Самое важное — это убедить народы, что они защищаются, даже тогда, когда в действительности они нападают“».
— Подумайте хорошенько! — снова начал Жак глухим голосом. — Если вы откажетесь от сопротивления, то завтра будет уже поздно!… Поразмыслите вот о чём: ведь по ту сторону границы происходит точно то же самое — та же вспышка гнева, ложных обвинений, упрямой вражды! Все народы уподобились передравшимся мальчишкам, которые с горящими глазами бросаются друг на друга, точно маленькие хищные зверьки: «Он начал первый!…» Разве это не бессмыслица?
— Так что же? — вскричал штукатур. — Что же, по-твоему, делать нам, мобилизованным, чёрт побери?
— Если вы считаете, что насилие не может быть справедливым, если вы считаете, что человеческая жизнь священна, если вы считаете, что не может быть двух моралей: одной, которая осуждает убийство в мирное время, и другой, которая предписывает его во время войны, — откажитесь подчиниться мобилизации! Откажитесь от войны! Останьтесь верны самим себе! Останьтесь верны Интернационалу!
Женни, ожидавшая Жака у выхода, внезапно подошла к нему и стала рядом.
Штукатур вскочил. Он яростно скрестил руки.
— Чтобы нас поставили в стенке? Как бы не так! Ври больше!… Там, по крайней мере, каждому своё; можно ещё вывернуться, если хоть на грош повезёт!
— Да разве вы не чувствуете, — вскричал Жак, — что это трусость — отрекаться от своей воли, от своей личной ответственности под напором тех, кто сильнее! Вы говорите себе: «Я осуждаю войну, но ничего не могу сделать…» Это даётся вам нелегко, но вы быстро успокаиваете свою совесть, убеждая себя, что, хотя такое подчинение тягостно, — оно достойно уважения… Неужели вы не видите, что вы жертва обмана, что вас втянули в преступную игру? Неужели забыли, что власть дана правительством не для того, чтобы порабощать народы и посылать их на убой, а для того, чтобы служить им, защищать их, делать счастливыми?
Смуглый парень лет тридцати, до сих пор молчавший, стукнул кулаком по столу:
— Нет и нет! Ты не прав. Сегодня ты не прав!… Богу известно, что я никогда не шагал в ногу с правительством. Я такой же социалист, как и ты! У меня пять лет партийного стажа! И вот я, социалист, готов стрелять, защищая правительство так же, как и все остальные! — Жак хотел прервать его, но он повысил голос: — И убеждения тут ни при чём! Националисты, капиталисты, все толстопузые, — мы разыщем их после! И когда придёт их черёд, мы сведём с ними счёты, — можешь на меня положиться! Но сейчас не время разводить теории! Прежде всего надо рассчитаться с пруссаками! Этим подлецам захотелось войны! Они получат её! И уверяю тебя: им будет жарко! за нами дело не станет.
Жак медленно пожал плечами. Ничего нельзя было сделать. Схватив Женни за руку, он увлёк её к лестнице.
— И всё-таки да здравствует социальная революция! — крикнул сзади чей-то голос.
На улице они несколько минут шли молча. Глухие раскаты грома предвещали грозу. Небо было чернильного цвета.
— Знаете, — сказал Жак, — прежде я думал, я двадцать раз повторял, что войны не являются делом чувства, что это неизбежное следствие экономической конкуренции. Но сегодня, видя националистическое исступление, так естественно вспыхивающее во всех без различия классах общества, я почти готов спросить себя, не являются ли… не являются ли войны скорее результатом столкновения тёмных, необузданных страстей, для которых борьба материальных интересов — лишь удобный случай, лишь предлог!… — Он снова замолчал. Затем продолжал, следуя течению своих мыслей: — И нелепее всего старания людей не только оправдать себя, но и доказать всем, что их согласие обдуманно, что оно добровольно!… Да, добровольно!… Все эти несчастные, которые ещё вчера дружно осуждали эту войну, а сегодня оказались втянутыми в неё насильно, с пеной у рта стараются показать, будто они действуют по собственному побуждению!… И вообще, — снова заговорил он после короткой паузы, — это трагично; трагично, что столько опытных, осторожных людей стали вдруг такими легковерными, стоило только задеть патриотическую струнку… Трагично и почти непостижимо… Быть может, причина попросту в том, что средний человек наивно отождествляет себя со своей родиной, своей нацией, своим государством… Привычка повторять: «Мы, французы… Мы, немцы…» И так как каждый отдельный человек искренне хочет мира, он не может себе представить, что это государство — его государство — может желать войны. И, пожалуй, можно сказать ещё вот что: чем более горячим приверженцем мира является человек, тем сильнее он стремится оправдать свою страну, людей своего клана и тем легче убедить его в том, что угроза войны исходит от чужой страны, что его правительство не виновато, что сам он является частью общества-жертвы и что, защищая его, он должен защищать себя.
175