Бувье, митинговый оратор, человек лет сорока, тщедушный, с землистым лицом, повернулся к Жаку:
— Нет худа без добра! Там, на фронте, для нас найдётся работа! Как только они дадут нам винтовки и патроны…
Жак не ответил. Он не доверял Бувье, ему не нравились его бегающие глазки. (Мурлан сказал ему как-то, выходя с митинга, где Бувье произнёс горячую речь: «Этот малый у меня на примете. Слишком он пылок, на мой взгляд… Когда происходят аресты, его каждый раз берут одним из первых, но он всегда ухитряется каким-то образом доказать свою непричастность к делу и освободиться…»)
— Забавнее всего, — продолжал Бувье с приглушённым смешком, — их уверенность в том, что они втянули нас в националистическую войну! Они и не подозревают, что через месяц эта война станет гражданской войной!
— А через два месяца — революцией! — вскричал Латур.
Жак холодно спросил:
— Так, значит, все вы тоже подчинились мобилизации?
— Чёрт возьми! Случай слишком хорош, чтобы его упускать!
— А ты? — спросил Жак, обращаясь к Пажесу.
— Разумеется!
На лице Пажеса было необычное выражение. Его голос звенел. Можно было подумать, что он немного пьян.
— Не наша вина, если мы не смогли помешать этой войне, — продолжал он. — Но мы не смогли, и война — совершившийся факт. Так пусть же, по крайней мере, она будет концом этого умирающего общества, которое не замечает, что идёт на самоубийство! Капитализм не переживёт катастрофы, которую он сам вызвал, и его гибель будет зависеть от нас одних! Так пусть же, по крайней мере, эта война послужит на пользу социальному прогрессу! Пусть она послужит на пользу человечеству! Пусть она будет последней! Пусть она будет освободительной.
— Война войне! — прогремел чей-то голос.
— Мы будем драться, — вскричал Одель, — но будем драться, как солдаты революции, за окончательное разоружение и раскрепощение народов!
Эрар, почтовый служащий, всегда привлекавший внимание своим исключительным сходством с Брианом[176] (вплоть до голоса, вибрирующего, с тёплыми, глухими нотами), медленно произнёс:
— Да… Тысячи и тысячи невинных будут принесены в жертву! Это чудовищно. Но единственное, что могло бы примирить с этим ужасом, — мысль, что мы платим за будущее! Те, которые выйдут из этого кровавого крещения, возродятся духовно… Перед ними не останется ничего, кроме развалин. И на этих развалинах они смогут наконец построить новое общество!
Женни, стоявшая позади Жака, увидела, как вздрогнули его плечи. Она подумала, что сейчас он вмешается в спор. Но он повернулся к ней, не сказав ни слова. Его изменившееся лицо поразило её. Он снова взял её под руку и, прижимая к себе, отошёл от группы. Он был счастлив, что она с ним: ощущение одиночества казалось ему не таким горьким. «Нет, — говорил он себе — нет!… Лучше умереть, чем принять то, что я осуждаю всем сердцем! Лучше смерть, чем это отступничество!»
— Вы слышали? — сказал он после короткого молчания. — Я не узнаю их больше.
В эту минуту Фужероль, который во время разговора у ограды не проронил ни слова, нагнал их.
— Ты прав, — сказал он без всякого предисловия, вынуждая молодых людей остановиться и выслушать его. — Я даже хотел было дезертировать, чтобы остаться верным самому себе. Понимаешь?… Но если бы я это сделал, то впоследствии никогда не был бы уверен в том, что сделал это по убеждению, а не из трусости. Потому что, сказать правду, я отчаянно боюсь… И вот, это нелепо, но я сделаю то же, что они: я пойду…
Он не стал дожидаться ответа Жака и удалился решительным шагом.
— Может быть, есть много таких, как он… — задумчиво прошептал Жак.
Они пошли по Бургундской улице вдоль Бурбонского дворца, направляясь к Сене.
— Знаете, что меня поражает? — продолжал Жак после новой паузы. — Их взгляды, их голос, какая-то непроизвольная весёлость, которая сквозит в их движениях… До такой степени, что невольно спрашиваешь себя: «А что, если бы они сейчас узнали, что всё уладилось, что мобилизация отменена, — не охватило бы их прежде всего чувство разочарования?…» И больнее всего, — добавил он, — видеть энергию, которую они отдают на службу войне, их мужество, их презрение к смерти! Видеть эту впустую растраченную душевную силу — силу, сотой доли которой хватило бы на то, чтобы помешать войне, если бы только они вовремя и единодушно употребили её на служение миру!…
На мосту Согласия они встретили Стефани; он шёл один, опустив голову; огромные очки красовались на его хрящеватом носу. Он тоже торопился узнать результат переговоров.
Жак сообщил ему, что беседа прервана и через некоторое время должна возобновиться, но уже в «Юманите».
176