— Что ж… — сказал Жак.
Он не двигался. Машинально нагнувшись, он поднял лежавшую на полу газету, медленно сложил её и бросил на круглый столик.
— Я умираю от жажды, — сказал он наконец с несколько деланной непринуждённостью. — А вы?
— Я тоже.
В кухне ещё стояли на столе остатки еды.
— Наш завтрак, — сказал Жак.
Он отвернул кран и не закрывал его до тех пор, пока вода не стала прохладной; потом протянул стакан Женни, опустившейся на ближайший стул. Она отпила несколько глотков и вернула ему стакан, отведя при этом глаза: она была уверена, что он коснётся губами того места, к которому только что прикасались её губы… Он жадно выпил один за другим два стакана, удовлетворённо вздохнул и подошёл к ней. Взяв её лицо обеими руками, он наклонился. Но ограничился тем, что долго смотрел на неё, совсем близко. Потом с нежностью сказал:
— Моя дорогая, моя бедная девочка… Уже поздно… Вы измучились… А завтра ночью этот долгий путь… Вы должны хорошенько выспаться… На своей кровати, — добавил он.
Она съёжилась, не отвечая. Он заставил её выпрямиться и довёл до дверей её комнаты; она еле держалась на ногах.
В комнате было темно; только слабый свет летней ночи проникал через открытое окно.
— А теперь вы должны спать, спать, — повторил он ей на ухо.
Она не двинулась с места. Прижавшись к нему, она продолжала стоять на пороге. Еле слышно она прошептала:
— Там…
«Там» — это значило: на диване, в комнате Даниэля… Он глубоко вздохнул и не ответил. Когда Дженни согласилась ехать с ним в Швейцарию, он подумал: «Она станет моей женой в Женеве». Но после потрясений этого трагического дня… Равновесие мира было нарушено; кругом царило непредвиденное; исключительное стало законом; все обязательства теряли силу…
Ещё несколько секунд, вполне сознательно, он боролся с собой. Отстранившись, он посмотрел ей в лицо.
Она подняла к нему свои прозрачные глаза. Одинаковое волнение, одинаковая радость, торжественная и чистая, заливала обоих.
— Да, — сказал он наконец.
LXXII
Симплонский экспресс[179], который по расписанию должен был прибыть в Париж в семнадцать часов, только в двадцать три часа с минутами добрался до станции Ларош, где был немедленно поставлен на запасный путь, чтобы освободить главную магистраль для составов с продовольствием для армии. Экспресс состоял почти исключительно из старых вагонов третьего класса и был переполнен: в десятиместные отделения набилось по тринадцать — четырнадцать человек. В час ночи, после бесконечных манёвров, поезд снова с трудом двинулся к столице. В три часа он со скоростью пехотинца прошёл мимо станции Мелён и почти сейчас же остановился на мосту через Сену. Начавшее белеть небо освещало изгиб реки; город угадывался по нескольким рядам мигавших в тумане огней. Постепенно за холмами начало светать, и внизу, на дороге, идущей вдоль реки, стал виден марширующий полк, за которым тянулась длинная вереница обозных повозок.
Наконец в половине пятого, после бесчисленных остановок, мнимых отправлений, ожиданий в туннелях, поезд, свистя и тормозя у каждого семафора, медленно миновал парижское предместье и остановился на пути без платформы, в трехстах метрах от вокзала Париж — Лион — Средиземное море.
Госпожа де Фонтанен пошла вслед за пассажирами, которых служащие высаживали прямо на железнодорожную насыпь и направляли по полотну к зданию вокзала. Тяжёлый чемодан бил её по ногам, и она шаталась при каждом шаге.
Вену она оставила в разгаре предвоенной суматохи, выехав одним из последних поездов, предназначенных для иностранцев, которые направлялись в Италию. Она ехала трое суток; у неё было семь пересадок, и она не спала три ночи. Зато она добилась того, что иск против её мужа был прекращён и имя де Фонтанена не фигурировало больше в следственных материалах.
Вокзал, переполненный солдатами в красных штанах, напоминал лагерь. Ей пришлось пробираться между винтовками, составленными в козлы, натыкаться на барьеры, охраняемые дневальными, десятки раз поворачивать обратно, пока не удалось наконец выбраться из вокзала. Не покидавшая её мысль о сыне с новой силой овладела ею среди этих солдат. Она ничего не знала о нём. Дома она найдёт его письма. Даниэль! Какая судьба ждёт его? Она увидела его в красивом мундире, в сверкающей каске, верхом на коне у пограничного столба… Готовый к отпору защитник родины, находящейся под угрозой… Бог сохранит его! Бояться за него — значило бы недостаточно верить.
На улице ни одного такси, ни одного автобуса. Дойти до дому пешком было не так уж трудно: радость, что она наконец у цели, мешала ей по-настоящему чувствовать усталость. Но что делать с вещами? У камеры хранения стояли в очереди более ста человек. Кое-как волоча свой чемодан, г‑жа де Фонтанен перешла через площадь и заметила открытый ресторанчик. Беспорядок на столиках, заспанные лица официантов, несколько ламп, продолжавших гореть, хотя уже совсем рассвело, — всё говорило о том, что кафе, вопреки правилам, не закрывалось всю ночь. Молодая женщина за кассой, покорённая располагающей улыбкой путешественницы, согласилась подержать у себя чемодан, и г‑жа де Фонтанен, освободившись от ноши, направилась к улице Обсерватории. Конец её мучений был близок: через полчаса она будет с Женни, у себя, перед своим чайным прибором. Её усталость почти исчезла.
179