— Не должны были? — повторил наконец Мейнестрель неопределённо-вопросительным тоном. Не переставая ходить по комнате, он слегка пожал плечами и вдруг остановился перед Жаком. — Если сейчас, после всего этого, я утратил некоторые представления, то в числе их прежде всего — представление об ответственности!
«Всего этого…» Жаку показалось, что Мейнестрель имел в виду не только то, что случилось с ним, не только Альфреду, Патерсона, но и Европу с её правителями, с её дипломатами, руководителей партии, а может быть, и самого себя, свой покинутый пост.
Пилот ещё раз прошёлся от стены к стене, снова подошёл к кровати, лёг на неё и пробормотал:
— В сущности говоря, кто отвечает? За свои поступки, за самого себя? Знаешь ли ты кого-нибудь, кто отвечал бы? Я никогда ещё не встречал такого человека.
Последовало долгое молчание — тяжёлое, гнетущее молчание, словно составлявшее одно целое с духотой, с беспощадным светом.
Мейнестрель лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Лёжа он казался очень длинным. Его рука с пожелтевшими от табака ногтями, с согнутыми пальцами, которые, казалось, держали невидимый мяч, покоилась на краю матраса ладонью кверху. Из-под короткого рукава виднелось запястье. Жак пристально рассматривал эту руку, похожую на птичью лапу, это запястье, которое никогда не казалось ему таким хрупким, таким женственным. «Девчонка искалечила его…» Нет, Сафрио не преувеличил!… Но констатировать факт — это ещё не значит объяснить его. Жак лишний раз сталкивался с тем загадочным, что скрывалось в Пилоте. Отказаться от борьбы в такой момент, когда всё позволяло надеяться, что час уже близок? Человеку такого закала…
«Такого закала?» — спросил себя Жак.
Вдруг, не пошевельнувшись, Мейнестрель отчётливо выговорил:
— Вот Митгерг — тот пошёл навстречу смерти.
Жак вздрогнул.
«Каждый делает это по-своему», — подумал он.
Прошло несколько секунд. Он прошептал:
— Это, должно быть, не так уж трудно, когда можно обратить свою смерть в действие… Действие сознательное. Последнее. Полезное действие.
Рука Мейнестреля чуть дрогнула: его костлявое лицо с опущенными глазами казалось окаменевшим.
Жак выпрямился. Нетерпеливым жестом он откинул прядь волос, падавшую ему на лоб.
— Вот чего хочу я, — сказал он.
В его голосе зазвучали вдруг такие ноты, что Мейнестрель открыл глаза и повернул голову. Взгляд Жака был устремлён на окно; его мужественное, ярко освещённое лицо выражало твёрдую решимость.
— В тылу борьба невозможна! По крайней мере, в настоящий момент. Против правительств, против осадного положения и цензуры, против прессы, против шовинистического бреда мы безоружны, совершенно безоружны!… На фронте — другое дело! На человека, которого гонят под пули, на такого человека можно воздействовать! Вот до него-то и надо добраться! — Мейнестрель сделал движение, которое, как показалось Жаку, выражало сомнение, но в действительности было просто нервным тиком. — Дайте мне сказать!… О, я знаю. Сегодня цветы на винтовках, «Марсельеза», «Wacht am Rhein»…[190] Да. Но завтра?… Завтра этот самый солдат, который с песнями отправился на фронт, станет всего только жалким человеком с натёртыми до крови ступнями, выбившимся из сил, напуганным первой атакой, первым обстрелом, первыми ранеными, первыми убитыми… Вот с ним-то и можно говорить! Ему надо крикнуть: «Глупец! Тебя опять эксплуатируют! Эксплуатируют твой патриотизм, твоё великодушие, твоё мужество! Тебя обманули все! Даже те, кому ты верил, даже те, кого ты избрал своими защитниками. Но теперь ты должен наконец понять, чего от тебя хотят! Восстань! Откажись отдавать им свою шкуру. Откажись убивать! Протяни руку твоим братьям, стоящим напротив, тем, кого обманывают, кого эксплуатируют так же, как и тебя! Бросьте ваши винтовки! Восстаньте!» — Волнение душило Жака. Он немного передохнул и продолжал: — Всё дело в том, чтобы суметь добраться до этого человека. Вы спросите у меня: «Как?»
Мейнестрель приподнялся на локте. Он внимательно смотрел на Жака, и лёгкой иронии, сквозившей в его взгляде, не удавалось замаскировать это внимание. Казалось, он действительно спрашивал: «Да, как?»