«Найти текст, — думает он. — Найти текст…»
«…горсточка шарлатанов, министров, посланников, честолюбивых генералов, которые в тиши дипломатических канцелярий и генеральных штабов своими интригами, своими политическими манёврами хладнокровно поставили на карту вашу жизнь, даже не посоветовавшись с вами, даже не предупредив вас, французский и немецкий народы, вас — ставку в их тёмной игре… Ибо дело обстоит именно так: в нашей демократизированной Европе XX века нет ни одного народа, который сумел бы сохранить за собой руководство внешней политикой своей страны; и ни один из тех парламентов, которые вы избрали, которые должны были бы являться вашими представителями, ни один из них никогда ничего не знает о тех секретных обязательствах, которые могут в любой день погнать вас — всех вас — на бойню.
И, наконец, за этими главными виновниками стоят, как во Франции, так и в Германии, все те, кто более или менее сознательно сделал войну возможной, либо покровительствуя спекуляциям банков, либо оказывая свою корыстную поддержку честолюбивым устремлениям государственных деятелей. Это — консервативные партии, организации предпринимателей, националистическая пресса! Это также церковь, духовенство, которое фактически почти везде образует своего рода духовную жандармерию, состоящую на службе у имущих классов, — церковь, которая, изменив своему высшему долгу, повсюду сделалась союзницей и заложницей богачей».
Жак прекращает писать и тщетно пытается прочесть написанное. Огрызок карандаша, судорожно зажатый в пальцах, лихорадочное возбуждение, неудобная поза, толчки поезда — всё это делает его почерк почти неразборчивым.
«Выкинуть лишнее, — думает он. — Плохо… Много повторений… Слишком длинно. Чтобы убедить, надо написать насыщенно и сжато. Но для того, чтобы они могли обдумать, опомниться, надо дать им все основные данные!… Трудно!»
Он больше не может стоять. Сесть, побыть одному… Он проходит по коридору в поисках пустого купе. Всё занято, везде шумно. Волей-неволей он возвращается на своё место.
Солнце, близкое к закату, наполняет вагон ослепительным красным золотом. Отупев от жары, мужчина храпит, опершись на локоть, с погасшей сигарой в зубах. Старуха, всё ещё держа куртку на сдвинутых коленях, обмахивается газетой; дуновение воздуха шевелит завитки её седых волос. Она как будто бы не смотрит на Жака, но он то и дело ловит на себе её беглый, тупой и суровый взгляд.
Тогда он скрещивает на груди руки, закрывает глаза, считает до ста, чтобы заставить себя успокоиться. И вдруг, побеждённый усталостью, засыпает.
Внезапно он просыпается, поражённый тем, что мог уснуть. Который час? Поезд замедлил ход. Что за станция? Его соседи по купе уже встали. Мужчина снова надел куртку, разжёг свой окурок; женщина запирает корзину висячим замком. Жак в каком-то оцепенении; он пытается узнать вокзал. Берн? Уже?
— Grüetzi[192]— говорит ему мужчина, проходя мимо.
На платформе полно народу. Поезд берут приступом. Купе заполнило словоохотливое семейство, говорящее по-немецки: мать, бабушка, две девочки, няня. Багажные сетки гнутся под множеством корзин с провизией, детских игрушек. У женщин усталые, испуганные лица. Девочки, измученные духотой, ссорятся из-за места в углу. Ясно, что война застигла этих людей во время каникул, и они возвращаются на родину; отец, должно быть, в один из первых же дней мобилизации уехал в свой полк.
Поезд трогается.
Жак выбегает в коридор, битком набитый стоящими пассажирами; по большей части это мужчины.
Слева трое молодых швейцарцев громко разговаривают по-французски.
— Вивиани остаётся премьер-министром, но без портфеля…
— А кто такой этот Думерг[193], будущий министр иностранных дел?
Справа два пассажира — юный студент с портфелем под мышкой и пожилой человек в пенсне, как видно, профессор, — просматривают газеты.
— Видели? — насмешливо говорит студент, передавая своему спутнику «Журналь де Женев». — Папа выкинул ловкую штуку. Он опубликовал «Призыв к католикам всего мира!».
— Понятно! — отвечает его собеседник. — Что ни говори, а на земле существуют ещё миллионы католиков. Папская анафема? Да, может быть, если бы она была категорической, громкой… И если бы её пустили в ход до того, как это началось…
193