Эта навязчивая идея гложет его, но и поддерживает — как кофе. Он не может больше обходиться ни без того, ни без другого. Как только какая-нибудь настоятельная необходимость — короткое посещение книжной лавки или просто встреча на лестнице с г‑жой Штумф — на мгновение отрывают Жака от его мечты, он испытывает такое болезненное чувство, что спешит вернуться в своё уединение, как наркоман к своему наркотику. И тотчас же находит облегчение. Не только спокойствие, но вместе с ним какое-то радостное, полное энергии возбуждение… По временам, когда дрожь в руке вынуждает его перестать писать или когда он видит в осколке зеркала на стене своё лоснящееся от пота лицо, впалые щёки, взгляд взгляд маньяка, ему впервые в жизни приходит мысль, что он болен. И эта мысль вызывает у него улыбку. Какое значение имеет это теперь?… Удушливой ночью, когда ему не удаётся сомкнуть глаз, когда он каждые десять минут встаёт, чтобы смочить в кувшине полотенце и обтереть им пылающее тело, он на минуту останавливается; перед окошком. Оно выходит в ад: в грохота пакгаузов копошится при свете дуговых ламп целая армия железнодорожников; дальше, в темноте депо, с шумом катятся тележки, сталкиваются вагонетки, во всех направлениях разбегаются огоньки; а ещё дальше, на блестящих рельсах, свистят и маневрируют бесконечные составы, которые сейчас, один за другим, провалятся во мрак воюющей Германии. Тогда он улыбается. Он один знает. Он один знает, что вся эта суета напрасна… Избавление близится. Листовка написана. Каппель сделает немецкий перевод. Платнер напечатает миллион двести тысяч экземпляров… В Цюрихе Мейнестрель готовит аэроплан… Ещё несколько дней! «Завтра, с первым лучом солнца, восстаньте все!»…
После двух суток лихорадочной работы он решается наконец отдать свою рукопись. «Быть готовым к субботе», — сказал Мейнестрель…
Платнер стоит в задней комнате своей книжной лавки среди кип бумаги за двойной, обитой клеёнкой дверью; несмотря на утренний час, все ставни закрыты. (Это человек лет сорока, маленького роста, некрасивый, тщедушный; у него больной желудок и дурно пахнет изо рта. Грудная клетка выступает вперёд, как грудная кость птицы; лысый череп, худая шея, выдающийся вперёд горбатый нос делают его похожим на ястреба. Этот торчащий нос как будто увлекает всё тело вперёд и перемещает центр тяжести, отчего Платнеру постоянно кажется, что его равновесие нарушено: неприятное ощущение, передающееся и собеседнику. Надо привыкнуть к его неблагодарной внешности, чтобы заметить простодушный взгляд, добрую улыбку, ласковый, немного тягучий голос, который часто дрожит от волнения и в котором каждую минуту словно сквозит готовность отдать свою дружбу. Но Жаку не нужен новый друг. Ему никто больше не нужен.)
Платнер ошеломлён. Слух о том, что парламентская фракция социал-демократов голосовала в рейхстаге за военные кредиты, подтвердился.
— Голосование французских социалистов в палате — это уже страшный удар, — признаётся он дрожащим от негодования голосом. — Хотя после убийства Жореса этого до некоторой степени можно было ожидать… Но немцы! Наша социал-демократия, великая пролетарская сила Европы!… Это самый жестокий удар за всю мою жизнь социалиста. Я отказывался верить официальной прессе. Готов был дать руку на отсечение, что социал-демократы все, как один, сочтут необходимым публично заклеймить имперское правительство. Прочитав сообщение агентства, я рассмеялся! От него пахло ложью, ловкой плутней! Я говорил себе: «Завтра мы прочтём опровержение!» И вот… Сегодня надо признать факт очевидным. Всё верно, до ужаса верно!… Ещё неизвестно, как всё это происходило за кулисами. Может быть, мы никогда не узнаем правды… Райер уверяет, что двадцать девятого Бетман-Гольвег пригласил Зюдекума, чтобы добиться от него прекращения оппозиции социал-демократов…
— Двадцать девятого? — переспрашивает Жак. — Но ведь двадцать девятого в Брюсселе — речь Гаазе!… Я был там! Я его слушал!
— Возможно. Однако Райер утверждает, что, когда немецкая делегация вернулась в Берлин, состоялось заседание центрального комитета и было вынесено решение подчиниться: кайзер знал, что может издать приказ о мобилизации, что восстания, что всеобщей забастовки не будет!… Должно быть, до голосования в рейхстаге центральный комитет устроил закрытое заседание, которое, вероятно, прошло не так уж гладко. Я ещё отказываюсь сомневаться в таких людях, как Либкнехт, Ледебур, Меринг[196], Клара Цеткин[197], Роза Люксембург, но, по-видимому, они оказались в меньшинстве и им пришлось уступить предателям… Факт налицо: голосовали за! Тридцать лет усилий, тридцать лет борьбы, медленных и трудных завоеваний сведены на нет одним голосованием! За один день социал-демократическая партия навсегда потеряла уважение пролетариата… Русские социалисты не склонились перед царизмом в думе! Они все голосовали против войны! И в Сербии тоже! Я видел копию письма Душана Поповича[198]. Сербская социалистическая оппозиция остаётся несокрушимой! А между тем это единственная страна, где патриотизм национальной обороны мог бы ещё иметь некоторое оправдание!… Даже в Англии сопротивление упорно продолжается: Кейр-Харди не складывает оружия. Я читал последний номер «Индепендент лейбор парти». Это всё-таки утешительно, правда? Не надо отчаиваться. Понемногу мы заставим прислушаться к нам. Не всем же нам заткнут рот… Держаться крепко вопреки и наперекор всему! Интернационал возродится! И в день своего возрождения он потребует отчёта у тех, кто пользовался его доверием и кого так легко приручила диктатура империализма!
196
197
198