Падение! Гибель…
Нет. Каким-то чудом машина выпрямляется, почти что восстанавливает положение, нужное для полёта… Мейнестрель ещё управляет… Надежда!
С минуту аэроплан растерянно парит в воздухе. Затем бурные волны подхватывают его, подкидывают, встряхивают, рвут на части. Фюзеляж трещит. Аэроплан кренится влево. Вираж на крыло? Посадка? Съёжившись, Жак цепляется обеими руками за железо, но его ногти скользят — им не за что ухватиться. Отчётливое видение запечатлевается на сетчатой оболочке его глаз: несколько ёлочек, залитых солнцем, лужайка… Он инстинктивно опускает веки. Бесконечно долгая секунда. Мозг опустошён, сердце в тисках… Страшный вой раздирает его барабанные перепонки. Звёзды фейерверка осыпают его, переворачивают, уносят в своём кружащемся танце. Колокола, колокола звонят не переставая… Он хочет крикнуть: «Мейнест…» Сотрясение неслыханной силы раздробляет ему челюсть… Его тело летит в пространство, и ему кажется, что он расплющивается о стену, словно известковый раствор, сброшенный с лопаты.
Немыслимая жара… Языки пламени, треск, смрад пожара… Острые иглы, лезвия терзают его ноги. Он задыхается, борется. Он делает нечеловеческие усилия, чтобы отодвинуться, чтобы выползти из пылающего костра. Невозможно. Его ноги припаяны к огню.
Два стальных когтя схватили его сзади за плечи, волочат его куда-то. Растерзанный, четвертованный, он вопит… Его тащат по гвоздям, его тело превратилось в лохмотья…
И вдруг весь этот кошмар тонет в сладостном покое. Мрак. Небытие…
LXXXV
Голоса… Слова… Далёкие, отгороженные густой войлочной завесой. Однако они упорно проникают в него… Кто-то говорит с ним. Мейнестрель?… Мейнестрель зовёт его… Он борется с собой, он делает мучительные усилия, чтобы вырваться из этого столбняка.
— Кто вы? Француз? Швейцарец?
Невыносимая боль разрывает ему поясницу, ляжки, колени. Он прибит к земле железными гвоздями. Его рот — сплошная рана; распухший язык душит его. Не открывая глаз, он запрокидывает голову, чуть поворачивает её вправо и влево, напрягает плечи, чтобы приподняться: невозможно. С подавленным стоном он падает на эти гвозди, буравящие ему спину. Отвратительный запах бензина, горелого сукна заполняет ноздри, горло. Изо рта течёт слюна; и краешком губ, которые ему почти не удаётся открыть, он выбрасывает сгусток крови, плотный, как мякоть плода.
— Какой национальности? Вам было дано задание?
Голос жужжит в его ушах и насильно выводит из оцепенения. Его блуждающий взгляд выступает из тёмных глубин, скользит между веками, на мгновение вырывается на свет. Он видит вершину дерева, небо. Краги, белые от пыли… Красные штаны… Армия… Несколько французских пехотинцев наклоняются над ним. Они убили его, сейчас он умрёт…
А как же листовки? Аэроплан?
Он слегка приподнимает голову. Через отверстие, образуемое расставленными ногами солдат, метрах в тридцати он, видит аэроплан… Бесформенная груда обломков дымится на солнце, словно погасший костёр: куча железного лома, откуда свешивается несколько обуглившихся тряпок. В стороне, глубоко вонзившись в землю, стоит в траве искромсанное крыло, одинокое, как огородное пугало… Листовки! Он умирает, не сбросив ни одной из них! Все пачки здесь, уничтоженные огнём, навеки погребённые под пеплом! И никто никогда, никогда больше… Он запрокидывает голову; его взгляд теряется в ясном небе. Мучительно жаль этих бумажек… Но он слишком страдает, всё остальное не важно… Эти ожоги прогрызают ему ноги до мозга костей… Да, умереть! Скорей, скорей…
— Ну? Отвечайте! Вы француз? Что вы, чёрт побери, делали на этом аэроплане?
Голос совсем близкий, задыхающийся, громкий, но не грубый.
Жак снова открывает глаза. Ещё молодое лицо, распухшее от усталости; голубые глаза за стёклами пенсне, козырёк кепи с голубым верхом. Другие голоса раздаются вокруг, перебивают друг друга, снова затихают. «Говорю вам, он уже не в себе!» — «Дал ты знать капитану?» — «Господин лейтенант, может, при нём есть документы. Надо обыскать его…» — «Ему ещё повезло: дёшево отделался!» — «Сейчас придёт врач: за ним побежал Паскен…»
Человек в пенсне опустился на одно колено. Его плохо выбритый подбородок и шея выступают из расстёгнутого мундира; на груди перекрещиваются ремни, портупея.
— Ты не говоришь по-французски? Bist du Deutsch? Verstehst du?[205]
Жёсткие пальцы опускаются на разбитое плечо Жака. Он издаёт глухой стон. Лейтенант сейчас же отнимает руку.
— Вам больно? Хотите пить?
Жак опускает ресницы в знак подтверждения.