— Как хорошо, что ты приехал… Я тебя совсем не ждала!
— По нынешним временам нужно ждать всего, — рассудительно вздохнул Шаль. Он придвинулся ближе и с любопытством присматривался поверх очков к кашлявшему Антуану. Затем покачал головой. — Простите. Я не сразу вас узнал. Вы так изменились… Не правда ли, мадемуазель Жиз?
Антуан не мог подавить неприязненное чувство. Тем не менее он постарался ответить как можно любезнее:
— Да… Я изрядно похудел. Иприт!
Жиз повернулась к нему, вдруг испугавшись его замогильного голоса. В первые мгновения, там, во дворе, её тоже поразил вид Антуана, но тогда она не успела его как следует разглядеть. Впрочем, ничего не было удивительного в том, что он изменился за эти пять лет разлуки; да ещё эта военная форма. Мысль, что его болезнь может быть гораздо серьёзнее, чем она считала, внезапно пришла ей в голову. Она знала, что Антуан отравлен газами, и только. Знала, что лечится он на юге. «Я на пути к выздоровлению», — гласили его письма.
— Иприт? — самодовольно, с видом знатока повторил Шаль. — Чудесно. Газ, который был впервые применён под Ипром. Его называют также «горчичным»… Последнее слово техники. — Он по-прежнему с любопытством разглядывал Антуана. — Вас, должно быть, здорово пробрал этот газ… Но зато вы получили военный крест. И с пальмовыми ветвями, поскольку мне известно. А это большая честь.
Жиз взглянула на китель Антуана. В своих письмах он ни словом не обмолвился о награждении.
— А врачи? — решилась она спросить… — Что они говорят? Долго тебе ещё оставаться в клинике?
— Выздоровление идёт медленно, — признался Антуан. Он попытался улыбнуться. Хотел что-то добавить, глубоко вздохнул и замолчал: лошади трусили по мостовой, и от толчков у него захватывало дух.
— В нашей конторе изобретений мы продаём всё необходимое для военных, и противогазовые маски тоже, — выпалил одним духом Шаль, любезно осклабясь.
Жиз, желая доставить ему удовольствие, спросила:
— А как идёт ваша торговля, господин Шаль? Хорошо?
— Да идёт помаленьку, идёт… Как и все в нынешние времена, мадемуазель Жиз! Приходится приспосабливаться. У нас забрали на фронт всех изобретателей; а на фронте, чёрт побери, они ничего путного не делают… Иногда, конечно, кому-нибудь приходит в голову интересная мысль. Например, наше «Лото Антанты». На днях выйдет… Портативное… Картинки на мотив военных операций: Марна, Эпарж, Дуомон[210]… Большой успех у фронтовиков… Приходится приспосабливаться, мадемуазель Жиз…
«Зато ты нисколько не переменился», — подумал Антуан.
Из Пуан-дю-Жур в Левалуа катафалк ехал Внешними бульварами. Радостный и сияющий вставал воскресный день. Уже пригревало солнце. У фортов разгуливали солдаты. Парижанки в светлых платьях направлялись через ворота Дофина в Булонский лес с детьми, с собачками; вдоль тротуаров стояли тележки, полные цветов. Как когда-то…
— А от… чего она… умерла? — спросил Антуан. Голос его прерывался от толчков.
Жиз круто повернулась к нему:
— Отчего? Бедная тётя… Она, как говорится, вся изболелась. Желудок, почки, сердце. Целыми неделями у неё не работал желудок. В последнюю ночь сердце внезапно сдало. — Она помолчала. — Ты представить себе не можешь, как изменился её характер за последнее время, с тех пор как она переехала в Убежище… Ничем, кроме себя, не интересовалась. Её режим, её здоровье, её сберегательная книжка. Тиранила сиделок, монахинь. Да, да! Жаловалась на всех: ей казалось, что её преследуют. Даже обвинила свою соседку, что та её обокрала: вышла целая история… Тётя по суткам не пила: думала, что сёстры хотят её отравить.
Жиз снова замолчала: никто не произнёс ни слова. Молчание она истолковала превратно — приняла его за упрёк. Потому что в последние дни её мучила совесть: она спрашивала себя, всё ли сделала, что должна была сделать для тётки. «Ведь она воспитала меня, — твердила про себя Жиз, — а я ушла от неё при первой же возможности; и в Убежище я её почти не навещала».
— В Мезоне, — снова заговорила она, повысив немного голос, как будто желая оправдаться, — мы так поглощены нашим госпиталем… Пойми, мне нелегко было выбраться. Последние месяцы особенно; я её почти не видела. А потом настоятельница мне написала, и я тут же приехала. Никогда не забуду… Бедная тётя… Сидела в самом углу комнаты, где висели её платья, — на чемодане, в рубашке и в белой холщовой юбке, чепец сбился набок. Одна нога в чулке, другая голая. Она высохла вся, как скелет. Лоб торчит, щёки ввалились, шея тощая… Но удивительно — нога у неё была совсем молодая, даже юная: нога как у девушки… Она ничего не спросила — ни про меня, ни про кого. Сразу начала жаловаться на своих соседок, на монахинь. А потом открыла свой секретер, помнишь его? Ей захотелось показать мне ящичек, где она хранила свои сбережения, «чтобы оплатить все расходы». И тут она начала говорить о своём погребении: «Ты меня больше не увидишь. Я скоро умру!» А потом сказала: «Но ты не бойся, я скажу настоятельнице, чтобы она всё-таки высылала тебе деньги на рождество». Я попробовала было дошутить: «Тётя, ты уже лет десять твердишь, что скоро умрёшь». Она рассердилась на меня: «Я хочу умереть! Я устала жить!» И потом взглянула на свою ногу: «Посмотри, какая у меня крошечная ножка. А у тебя всегда были лапищи, как у мальчишки». Прощаясь, я хотела её поцеловать, но она меня оттолкнула: «Не целуй меня. От меня плохо пахнет, старостью пахнет…» И тут заговорила о тебе. Я была уже у дверей; она меня окликнула: «Знаешь, у меня выпало шесть зубов. Прямо рву их, как редиску!» И так весело рассмеялась своим смешком, помнишь? «Шесть зубов. Скажи об этом Антуану… Если он хочет меня увидеть, пусть поторопится».
210