— В девять часов?
— В девять.
Молодая женщина бесшумно возвратилась на своё место.
Мейнестрель только что оборвал Прецеля своим безапелляционным «разумеется!» и добавил:
— Преобразование совершится не в один день. И даже не на протяжении одного поколения. Религиозные потребности нового человека найдут себе выход — социальный выход. Религиозная мистика будет заменена мистикой социальной. Это проблема социального порядка.
Снова переглянувшись с Альфредой, Митгерг исчез.
Три часа спустя Жак в сопровождении Бёма и Митгерга сошёл с трамвая на улице Каруж и входил в дом Мейнестреля. Почти смеркалось, на маленькой лестнице было темно.
Альфреда впустила гостей.
Силуэт Мейнестреля китайской тенью вырисовывался в дверях освещённой комнаты. Он быстро подошёл к Жаку и спросил вполголоса:
— Есть новости?
— Да.
— Обвинения были обоснованы?
— Серьёзно обоснованы, — прошептал Жак. — В особенности в отношении Тоблера… Я объясню вам всё это… Но сейчас речь идёт совсем о другом… Мы накануне больших событий… — Он обернулся к австрийцу, которого привёл с собой, и представил его: — Товарищ Бём.
Мейнестрель протянул ему руку.
— Итак, товарищ, — сказал Мейнестрель со скептической ноткой в голосе, — правда ли, что ты нам привёз новости?
Бём с важностью посмотрел на него:
— Да.
Это был тиролец, низкорослый горец с энергичным лицом. Лет тридцати. На голове у него была фуражка, и, несмотря на жару, старый жёлтый макинтош покрывал его крепкие плечи.
— Входите, — сказал Мейнестрель, пропуская вновь прибывших в комнату, в глубине которой ждали Патерсон и Ричардли.
Мейнестрель представил обоих мужчин Бёму. Тот заметил, что остался в фуражке, и, смутившись на секунду, снял её. Он был обут в подбитые гвоздями башмаки, которые скользили на натёртом паркете.
Альфреда отправилась вместе с Патом на кухню за стульями. Она расставила их вокруг кровати, на которую уселась сама, чинно держа на коленях блокнот и карандаш.
Патерсон устроился рядом с нею. Полулёжа, облокотившись на изголовье, он наклонился к молодой женщине:
— Ты знаешь, о чём будет речь?
Альфреда сделала уклончивый жест. Она на основании опыта чуждалась конспиративных замашек, которые у этих людей действия, осуждённых на бездеятельность, выдавали прежде всего их страстное, сотни раз обманутое желание наконец проявить себя, испытать свои силы.
— Подвинься немножко, — фамильярно сказал Ричардли, садясь рядом с Альфредой. Его взгляд постоянно светился радостным, почти воинственным светом; но в самоуверенности его было что-то искусственное, какое-то преднамеренное желание казаться сильным и довольным, несмотря ни на что, ради принципа, гигиены ради.
Жак вынул из кармана два запечатанных конверта, большой и маленький, и передал их Мейнестрелю.
— Здесь копии документов. А это письмо от Хозмера.
Пилот подошёл к единственной лампе, стоявшей на столе и скудно освещавшей комнату. Он распечатал письмо, прочёл его и стал бессознательно искать глазами Альфреду; затем, метнув острый вопросительный взгляд на Жака, положил оба конверта на стол и, чтобы показать пример другим, сел.
Когда все семеро устроились на своих местах, Мейнестрель обратился к Жаку:
— Итак?
Жак посмотрел на Бёма, резким движением откинул волосы со лба и заговорил, отвечая Пилоту:
— Вы прочитали письмо Хозмера… Сараево, убийство эрцгерцога… Это было как раз две недели назад… Ну вот, за эти две недели в Европе, особенно в Австрии, произошло втайне много событий… Событий такой важности, что Хозмер счёл необходимым поднять тревогу во всех европейских социалистических странах. Он срочно направил товарищей в Петербург, в Рим… Бульман поехал в Берлин… Морелли отправился на свидание с Плехановым… а также с Лениным…
— Ленин — диссидент[36], — проворчал Ричардли.
— Бём завтра будет в Париже. В среду он будет в Брюсселе, в пятницу — в Лондоне. А я уполномочен ввести вас в курс событий…. Потому что, как видно, события развиваются очень быстро… Хозмер на прощание сказал мне буквально так: «Объясни им как следует, что если предоставить событиям идти своим ходом, то в два-три месяца Европа может быть охвачена всеобщей войной…»
— Из-за убийства какого-то эрцгерцога? — заметил опять Ричардли.
— Эрцгерцога, убитого сербами… то есть славянами, — возразил Жак, обернувшись к нему. — Я, так же как и ты, был далёк от таких предположений… Но там я понял… по крайней мере, оценил важность проблемы… Всё это адски сложно…
Он замолчал, обвёл всех взглядом, остановился на Мейнестреле и после некоторого колебания спросил его:
36