Семья Тибо. Том 2

— Да, я и забыл, ведь вы отвечаете за души, — иронически заметил Антуан.

Рюмель фамильярным жестом потрепал его по коленке.

— Ладно, ладно, Тибо, не будем шутить. Подумайте сами, что может сделать правительство, когда идёт война? Направлять события? Вы отлично знаете, что не может. Направлять общественное мнение? Да, это, пожалуй, единственное, что оно может!… Ну вот, мы и стараемся. Наша главная работа — это (как бы лучше выразиться?) соответствующее преподнесение фактов… Надо беспрестанно поддерживать веру в окончательную победу… Надо каждодневно поддерживать то доверие, которое нация питает — справедливо, нет ли — к своим руководителям, военным и гражданским.

— И для этого все средства хороши?

— Конечно.

— Организованная ложь?

— Ну, скажите-ка по совести: неужели вы считаете возможным объявить во всеуслышание хотя бы такой факт, что в результате нашей воздушной бомбардировки Штутгарта и Карлсруэ, число «невинных жертв» среди гражданского населения несоизмеримо выше числа погибших от снарядов, которые «Берта»[215] может обрушить на Париж? Или что подводная война бошей[216], которую мы изобразили как неслыханное преступление против человечества, была на самом деле для Центральных держав необходимой операцией, единственным шансом сломить наше сопротивление после неудачи в 1916 году?… Или пресловутое потопление «Лузитании»[217], — по правде говоря, акт вполне обоснованной репрессии, ещё довольно безобидный, по сути дела, ответ на беспощадную блокаду, которая успела убить в Германии и Австрии в десять или в двадцать тысяч раз больше женщин и детей, чем их находилось на борту «Лузитании»… Нет, нет, правда хороша только в очень редких случаях! Враг должен быть всегда и во всём неправ, а дело союзников должно быть единственно правым делом! Необходимо…

— Лгать!…

— Да. Хотя бы для того, чтобы скрыть от тех, кто сражается на передовых, то, что творится в тылу! Скрыть от тех, кто в тылу, все те ужасы, которые происходят на фронте!… Необходимо ещё скрывать и от тех и от других то, что происходит за кулисами канцелярий, у противника, в нейтральных странах! Да, да, друг мой! Таким образом, самая основная наша обязанность — я говорю об обязанности гражданских властей — это… не только лгать, как вы говорите, но и хорошо лгать! А это не всегда легко, поверьте мне. Тут требуется большой опыт, и остроумие, и неиссякаемая изобретательность. Нужна своего рода гениальность… И я смею утверждать — будущее воздаст нам по заслугам. По части спасительной лжи мы, во Франции, за эти четыре года творили подлинные чудеса!

Автомобиль, медленно проехав по слабо освещённому Сен-Жерменскому бульвару и по Университетской улице, остановился перед домом Антуана. Они вышли.

— Да, вот ещё, — продолжал Рюмель, — я вспомнил наступление Нивеля[218] в апреле семнадцатого года… — Голос его снова нервно задрожал. Он схватил Антуана за руку и отвёл на несколько шагов в сторону, подальше от шофёра. — Вы и представить себе не можете, что это означало для нас, знавших всё, что происходило час за часом… для нас, которые были свидетелями этого чудовищного нагромождения ошибок… и которые могли каждый вечер вести счёт потерям. Тридцать четыре тысячи убитых, больше восьмидесяти тысяч раненых за четыре-пять дней!… А восстания в разгромленных частях!… Однако же и речи не могло быть ни о правде, ни о справедливости. Надо было любой ценой беспощадно подавлять солдатские мятежи, прежде чем они не охватили всю армию! Вопрос жизни или смерти для всей страны… Надо было любой ценой поддерживать командование, скрывать его ошибки, спасать его престиж… Хуже того: сознательно продолжать ошибочные действия, возобновить наступление и бросать в самое пекло всё новые и новые дивизии, пожертвовав ещё двадцатью — двадцатью пятью тысячами солдат на Шмен-де-Дам, у Лафо.

— Но зачем?

— Чтобы добиться хоть самого ничтожного успеха, на котором мы могли бы строить нашу ложь во спасение… и восстановить доверие, которое трещало по всем швам!… Наконец нам повезло в Краоне. Мы сумели превратить это в блестящую победу. И были спасены!… А через неделю правительство сняло прежнее командование и назначило генерала Петена[219].

Антуан от усталости еле держался на ногах и прислонился к стене. Рюмель под руку довёл его до самой двери.

— Да, — продолжал он, — мы были спасены; но, клянусь, я охотнее отдал бы год жизни, чем согласился бы пережить вторично эти четыре-пять недель!… — Голос его звучал искренне. — Ну, я бегу. Очень рад был увидеться с вами. — И он крикнул вслед Антуану, уже входившему в дом: — Займитесь собою, мой друг! Все врачи на один лад: когда дело идёт об их собственном здоровье, самые добросовестные становятся непростительно небрежными.

215

«Берта» («Большая Берта») — сверхдальнобойная пушка, сделанная на заводах немецкой фирмы Крупп (и названная в честь владелицы заводов), которая с расстояния в восемьдесят километров, начиная с 23 марта 1918 г. и в течение ста девяти дней, каждые двадцать минут посылала снаряд на Париж. От этого обстрела погибло более тысячи жителей города.

216

…подводная война бошей… — В 1917–1918 гг. германские подводные лодки топили каждое четвёртое судно, следовавшее в Англию, что привело к резкому сокращению продовольствия, получаемого населением.

217

Потопление «Лузитании». — 7 мая 1915 г. у берегов Ирландии немецкая подводная лодка торпедировала английский лайнер «Лузитания», на котором погибло более тысячи ста человек, в том числе сто тридцать восемь американцев.

218

…вспомнил наступление Нивеля… — Французский генерал Робер-Жорж Нивель (1856–1924), будучи в это время главнокомандующим, предпринял в апреле 1917 г. неудачное наступление французской армии, что привело к массовым антивоенным выступлениям среди солдат.

219

…назначило генерала Петена. — Анри-Филипп Петен (1856–1951), впоследствии снискавший печальную известность как глава коллаборационистского режима Виши (1940–1944) периода немецко-фашистской оккупации, был участником первой мировой войны. Он руководил обороной Вердена и в 1917 г. сменил Нивеля на посту главнокомандующего французской армии.