«Нет худа без добра, — думал Антуан. — Таким вот женщинам, в таком возрасте, война дала своего рода нечаянное счастье — возможность деятельности на благо общества, возможность отдаться чему-то целиком, радость властвовать в атмосфере всеобщей признательности…»
И, как будто угадав его мысль, г‑жа де Фонтанен произнесла:
— О, я не жалуюсь! Как ни тяжко подчас моё бремя, оно стало мне необходимо. Я не представляю себе, как я смогу жить той жизнью, которую вела когда-то. Теперь я чувствую потребность быть полезной. — Она улыбнулась. — Знаете что? Давайте откроем — потом, конечно, — клинику для ваших больных, и я буду ею руководить! — И тут же поспешно добавила: — Вместе с Николь, вместе с Жизель… И с Женни, быть может… Я думаю, это вполне возможно… Правда?
Антуан любезно откликнулся:
— Конечно, вполне возможно!
Помолчав немного, она продолжала:
— Женни тоже должна иметь в жизни какое-то занятие. — Она вздохнула и, даже не пытаясь объяснить тайный ход своих мыслей, добавила: — Бедный Жак. Никогда не забуду нашу последнюю встречу…
Она снова замолчала. Ей вспомнилось возвращение из Вены после мобилизации. Но она умела как никто отгонять прочь тяжёлые воспоминания. Она поднесла руку ко лбу, откинула мешавшую прядь седых волос. Каковы бы ни были её чувства, в эту минуту она решила поговорить с Антуаном о том, что лежало у неё на сердце.
— Мы должны верить в высший разум, — заговорила она снова (поучительным и любезным тоном, который, казалось, означал: «Только не перебивайте меня, пожалуйста»). — Мы должны принимать то, чего возжелал господь. И смерть вашего брата также свершилась по воле господней. — Она задумалась и лишь потом высказала затаённую мысль: — Эта любовь была обречена на самые горшие страдания. И для него, и для неё. Простите, что я так говорю.
— Я с вами совершенно согласен, — живо отозвался Антуан. — Если бы Жак остался жив, их совместная жизнь превратилась бы в ад.
Госпожа Фонтанен посмотрела на него довольным взглядом, одобрительно кивнула и взялась за шитьё.
Потом заговорила снова:
— Я не хочу кривить душой и признаюсь, всё это… причиняло мне огромные страдания… В тот день, когда я узнала, что у Женни будет ребёнок…
Антуан часто думал как раз об этом. И когда г‑жа де Фонтанен взглянула на него, он в знак внимания молча опустил веки.
— О, вовсе не из-за того, — произнесла она быстро, боясь, что её слова могут быть ложно истолкованы, — что он рождён вне брака… Нет… Не столько из-за этого. Особенно меня угнетала мысль, что эта трагедия оставит след в нашей жизни, оставит вечное о себе напоминание… Я ведь могу говорить с вами откровенно. Я часто думала: «Жизнь Женни испорчена безвозвратно… Это возмездие! Fiat[220]…» Но, друг мой, я ошибалась. От недостатка веры. Промысл господень никому не ведом. Пути его неисповедимы, доброта его бесконечна. То, что я считала карой, испытанием, посланным нам, напротив, стало божественной благодатью… знаком прощения. Источником радости… И в самом деле, за что было господу их карать? Разве не знал он лучше, чем мы, что не было зла в их увлечении? И что сердца этих двух детей пребывали чистыми и целомудренными даже в грехе?
«Как странно, — думал Антуан. — Казалось бы, она должна раздражать меня сверх всякой меры. Так нет же, в ней есть что-то, вызывающее уважение. Даже больше, чем уважение, — симпатию. Может быть: доброта? Потому что, в сущности, доброта — такая редкая вещь: настоящая врождённая доброта…»
— Судьба Женни прекрасна, — продолжала г‑жа де Фонтанен своим певучим и твёрдым голосом, не переставая шить. — Она владеет в сердце своём сокровищем, которое облагородило всю её жизнь, — воспоминанием о том, как она всю себя принесла в дар, о чудесных минутах, за которыми — редкий случай — не последовали унизительные будни…
«Есть люди, — думал Антуан, — которые создают себе на потребу и раз навсегда своё собственное восприятие мира. И тогда всё легко… Их существование подобно прогулке на воде при тихой погоде. Они вверяются течению, и оно само несёт их к пристани».
— И на её долю выпала благороднейшая задача — растить ребёнка, который…
— Женни стала совсем другая, совсем не такая, как прежде, — решительно прервал её Антуан. — Очень повзрослевшая… Нет, не повзрослевшая… А очень…
Госпожа де Фонтанен положила работу на колени и сняла очки.
— Я хочу поведать вам, друг мой, одну вещь: я считаю, что Женни счастлива!… Да… Счастлива так, как никогда не была счастлива, как только может быть счастлив такой человек, как она. Ибо Женни рождена не для счастья. Ещё ребёнком она была глубоко несчастна, и никто не мог ей в этом помочь: страдание было заложено в её натуре. И не только страдание — ненависть к самой себе: она не умела любить себя, любить в себе создание божие. Душа её, увы, никогда не знала веры: душа её всегда была храмом пустующим… И что же получается? Господь каждодневно творит чудеса в нас самих и вокруг нас! Всякое страдание вознаграждается… всякое неустройство идёт на благо высшей гармонии… Сейчас на Женни снизошла благодать. Сейчас, — и моё чувство, верьте, не обманывает меня, — сейчас бедное моё дитя обрело в роли вдовы и матери высшее человеческое счастье, тот душевный покой, равновесие и удовлетворение, которых ей не дано было знать… И я чувствую, что она теперь…