Много времени прошло, прежде чем он опомнился. Взрывы, приглушённые расстоянием, пушечные выстрелы вывели его из оцепенения.
«Откуда стреляют? С Мон-Валерьен[223]?» — подумалось ему.
Он вспомнил вдруг слова Рюмеля: бомбоубежище в морском министерстве.
Вдали продолжали глухо лаять пушки. Он поднялся и, подойдя к краю тротуара, решил перейти площадь. Над Парижем вдруг ожило великолепное небо. Вспыхнувшие во всех точках горизонта пучки света ползли по ночному своду, молочно-белые полосы то расцеплялись, то скрещивались, ощупывая, как глазами, густую россыпь звёзд; мощные, быстрые, они вдруг останавливались как бы в нерешительности, выслеживая подозрительную точку, потом скользили снова, возобновляя свои розыски.
Он не решался ступить на мостовую. Он неподвижно стоял на краю тротуара и глядел, задрав голову, в небо, пока не заломило шею. «Лечь, — думал он, — закрыть глаза… Принять снотворное… Уснуть…» Но он не двигался, парализованный беспредельной усталостью. «Лучше вернуться, — подумал он. — Попробовать найти такси!» Но площадь была теперь пустынна, темна, огромна. Она вырисовывалась только мгновениями. Только по временам, под ломающимся светом прожекторов, она выступала из полумрака, и тогда были видны балюстрады, бледные статуи, обелиск, фонтаны и мрачные фонарные столбы — вся площадь целиком, как во сне: окаменевший, заколдованный город, обломок исчезнувшей цивилизации, мёртвый град, долгие годы погребённый под песками.
Антуан усилием воли поборол оцепенение и пошёл, как лунатик, через этот город мёртвых. Он шёл прямо на обелиск, чтобы сократить путь и выйти к Тюильри и набережным. Переход по этому лунному полю под опрокинутым небом показался ему нескончаемым. Мимо него беспорядочно пронеслась группа бельгийских солдат. Потом его обогнала чета стариков. Они бежали, неловко поддерживая друг друга, их несло, как щепки в водовороте. Старик крикнул: «Прячьтесь в метро!» И только когда они уже исчезли в темноте, Антуан ответил что-то.
Воздух гудел сотнями невидимых моторов, шум которых сливался в единую долгую металлическую дрожь. На востоке, на севере артиллерия неистовствовала; кольцо противовоздушной обороны, не переставая, выплёвывало снаряды; и каждую минуту новая батарея вступала в действие, всё ближе и ближе. Скользящие пучки прожекторов мешали разглядеть, где происходят взрывы. В промежутках между залпами слышалась трескотня пулемётов.
«Возле Королевского моста», — подумал он машинально.
Антуан пошёл по набережной, вдоль парапета. Ни автомобилей. Ни фонарей. Ни человеческого существа. Под этим обезумевшим небом — необитаемая земля. Он был наедине с этой рекой, которая текла, поблёскивая, широкая и спокойная, как самая обыкновенная деревенская речка в лунную ночь.
Он остановился на минуту и подумал: «Я ждал этого, я отлично знал, что погиб…» И машинально пошёл дальше.
Гул нарастал столь стремительно, что было немыслимо определить характер звуков. Но вдруг глухой разрыв вырвался из общего грохота. А за ним ещё и ещё. «Бомбы, — подумал Антуан. — Они прорвались». Где-то далеко в направлении Лувра фабричные трубы вдруг чётко обозначились на розовом небе, словно освещённом бенгальским огнём. Он обернулся. Новые венчики пожаров багровели то тут, то там — в Левалуа, очевидно, в Пюто. «Повсюду горит». Он забыл о своей беде. Перед лицом этой невидимой, неясной угрозы, которая нависала надо всем, как слепой приговор разгневанного божества, неестественное возбуждение подстёгивало его, злобное опьянение придавало ему силы. Он ускорил шаги, дошёл до моста, пересёк Сену и погрузился во тьму улицы Бак. Не заметив мусорного ящика, он споткнулся и, чтобы не упасть, сделал резкое движение, которое отозвалось в бронхах мучительной болью. Затем пошёл по мостовой, определяя направление по светящейся просеке, проложенной в небе прожекторами. Позади послышался какой-то гул. Антуан едва успел взойти на тротуар. Две машины странного вида с притушенными фарами, сплошь металлические, блестящим вихрем промчались мимо, непрестанно гудя; сзади следовал автомобиль с флажком на радиаторе.
— Пожарные, — произнёс кто-то возле Антуана.
Какой-то прохожий стоял, прижавшись под выступом подъезда. Через каждые пять секунд он вытягивал шею и высовывал голову, словно человек, который пережидает ливень.
Не ответив ни слова, Антуан пошёл дальше. Он снова почувствовал усталость. Шёл он, тяжело таща за собой страшную неотвязную мысль, как тащит бечевщик тяжело гружённую баржу. «Я это знал… Я это знал уже давно». В его отчаянии не было ничего неожиданного: он не был сражён внезапным ударом, он просто согнулся под бременем узнанного. Жестокая уверенность нашла в нём уже заранее приготовленное место. То, что он прочёл во взгляде Филипа, лишь сняло тайный запрет, лишь высвобождало совершенно ясную мысль, давно и глубоко похороненную в сумерках подсознательного.
223