Я пишу, а стрелки бегут по циферблату… Вильсон помогает мне держать призраки на почтительном расстоянии!
Волнующие проблемы, даже для «мертвеца в отпуску». В первый раз по возвращении из Парижа я почувствовал интерес к будущему. К тому будущему, которое начнётся с окончанием войны. Всякая вера будет утрачена на долгие годы, если восстановленный мир не переплавит, не перестроит, другими словами — не сплотит истекающую кровью Европу. Да, если вооружённые силы останутся по-прежнему основным орудием политики государств, если каждая нация, скрывшись за своими пограничными столбами, будет по-прежнему единственным судьёй своих поступков и не захочет обуздывать свои аппетиты; если федерация европейских государств не приведёт к установлению экономического мира, как того хочет Вильсон, со свободным торговым обменом, с упразднением таможенных барьеров и т.д.; если эра международной анархии не отойдёт окончательно в прошлое; если народы не принудят свои правительства установить наконец режим всеобщего порядка, основанного на праве, — тогда всё придётся начинать заново, тогда, значит, вся пролитая сейчас кровь была пролита понапрасну.
Но иной раз исполняются и самые смелые надежды. (Пишу это, словно и я тут буду «при чём-то»…)
Тридцать семь лет. Последняя годовщина!…
Жду колокола к обеду. Прачка со своей дочерью прошла через террасу, несут тюки белья. Вспоминаю, какое волнение охватило меня недавно, когда я понял — по необычайному выгибу поясницы, по стеснённым движениям бёдер, — что она беременна. Почти незаметно, месяца три самое большое — четыре. Острое чувство страха, жалости, зависти, отчаяния! Человек, у которого нет будущего, и вот почти осязаемая тайна этого будущего! Этот зародыш, который ещё так далёк от жизни и которому предстоит прожить целую неведомую жизнь! Рождение новой жизни, которому не может помешать моя смерть…
Вильсон по-прежнему занимает все умы. Бридж забыт. Даже в адъютантском «клубе» вот уже два часа разглагольствуют, не притрагиваясь к картам.
И газеты тоже полны комментариев. Бардо сказал сегодня: знаменательно, что цензура не препятствует умам волноваться миражами будущего мира. Хорошая статья в «Журналь де Лозанн». Цитируют речи Вильсона от января 1917 года: «мир без победы» и «последовательное ограничение национальных вооружений, вплоть до всеобщего разоружения». (Январь 1917 года. Вспоминаю знакомые места, развалины позади высоты 304[227]. Сводчатый потолок погреба, где помещалась столовая. Споры о разоружении с Пайеном и беднягой Зейертом.)
Не мог дописать. Вошёл Мазе с анализом. Уменьшение хлористых соединений, и особенно фосфатов.
Погода грозовая, томящая. Едва дотащился до нории, чтобы послушать, как журчит вода. Всё труднее и труднее становится читать, следить, не отвлекаясь, за развитием чужой мысли; за своей — ещё куда ни шло. Этот дневник для меня — отдушина. Но ненадолго. Покуда возможно, пользуюсь отсрочкой.
Речь Вильсона от января 17-го года. Разоружение. Главная цель. Разговоры за столом по утрам. Все единодушны, за исключением Реймона. Говорились вещи, которые говорятся сегодня повсюду, но которых не посмели бы сказать, даже подумать не посмели бы, всего два года назад; армия — пиявка, сосущая кровь нации. (Образ разительный, образ ad usum popoli:[228] каждый рабочий, занятый вытачиванием снарядов, выбывает из рядов полезных тружеников и тем самым становится паразитом, существующим за счёт коллектива.) Государство, где треть бюджета пожирается расходами на вооружение, не может существовать; всеобщее разорение или война — иного исхода нет. Нынешняя катастрофа возникла как роковое следствие роста вооружений, не прекращавшегося в течение сорока лет. Прочный мир немыслим без всеобщего разоружения. Истина, которую твердили сотни раз. Твердили понапрасну, и вот почему: в эпоху вооружённого мира наивно думать, что правительства, исповедующие примат силы над правом, готовые в любую минуту броситься друг на друга, бесповоротно втянутые в гонку вооружений, — наивно думать, что такие правительства решатся по взаимному согласию дать задний ход и откажутся от своей безумной тактики. Но всё это может перемениться завтра, в час установления мира. Поскольку все страны Европы должны будут начать жизнь сначала. На пустом месте. Война доведёт их до полного истощения, запасы оружия иссякнут, придётся всё делать сызнова, на новых основаниях. Приближается час из ряда вон выходящих событий, событий беспрецедентных, — час, когда всеобщее разоружение станет реально возможным. Вильсон понял это. Идея разоружения, провозглашённая им, не может не быть восторженно принята общественным мнением любой страны. Эти четыре года укрепили во всём мире инстинкт сопротивления войне, желание видеть, как на смену поединкам армий придёт международная мораль в качестве единственного средства решения конфликтов между народами.