Лучезарный день. Звонят к вечерне. В воздухе разлит праздник. Дерзновенная синева неба, дерзновенный аромат цветов, дерзость горизонта, который словно дрожит в сияющей дымке летнего дня. Так бы и восстал против красоты мироздания, разрушал, взывал к катастрофе! А впрочем, нет, хочется бежать, скрыться, хочется ещё больше уйти от себя, чтобы страдать…
В городе Спа Высший военный совет[237]: кайзер, руководители армии. Три строчки в швейцарской газете. Во французских газетах полное молчание. А ведь это, может быть, историческая дата, школьники будут её заучивать; дата, которая может изменить весь ход войны…
Гуаран утверждает, что среди господ дипломатов многие предсказывают, что война кончится ещё этой зимой.
В сводке ничего существенного. Ожидание, которое томит всех, как предгрозовая духота.
Только что перечёл свои вчерашние бредни. Удивлён и недоволен тем, что столько без толку перемарал бумаги. В чём-то здесь сказалась ограниченность моего горизонта. (И наш жалкий человеческий словарь, который, как ни вертись, всегда идёт от чувств, а не от логики!)
Не суди, мой мальчик, по этому несвязному бреду о дяде Антуане. Дяде Антуану всегда было не по себе, когда он забирался в лабиринты идеологии, — с первых же шагов он терял нить. Когда я готовился в лицее Людовика Великого к экзамену по философии (единственный предмет, по которому у меня была переэкзаменовка), я пережил немало мучительных часов… увалень какой-то, вздумавший жонглировать мыльными пузырями!… Вижу, что остался таким же и перед лицом смерти. И уйду из этого мира, так и не преодолев свою полную неспособность к спекулятивному мышлению!…
«Дневник» Виньи[238] читаю без скуки, и всё-таки каждую минуту внимание рассеивается, книга выпадает из рук. Нанервничался от бессонницы. Мысли всё те же, всё в том же круге: смерть, то малое, что есть человек, то малое, что есть жизнь; загадка, на которую наталкивается человеческий разум, в которой он безнадёжно вязнет, не в силах её постичь. И вечно это неразрешимое: «Во имя чего?»
Во имя чего человек, подобный мне, свободный от всякой моральной дисциплины, вёл существование, которое я вправе называть примерным? Особенно если вспомнить, чем был каждый день моей жизни, вспомнить, чем жертвовал я ради своих больных, какую страстность вносил в исполнение своего долга.
(Я твёрдо обещал себе, что не стану касаться проблем, которые мне не по плечу. Впрочем, не был ли это наипростейший способ отделаться от них?)
Во имя чего совершаются бескорыстные поступки, во имя чего — преданность, профессиональная честность и т.д.?
А во имя чего раненая львица скорее позволит добить себя, нежели бросит своих детёнышей? Во имя чего свёртывает свои лепестки мимоза? Во имя чего амёбовидные движения лейкоцитов?… Во имя чего окисляются металлы? и т.п. и т.п. … Во имя какой цели?
Без всякой цели, вот и всё. Ставить такой вопрос — значит склоняться к версии, что существует «нечто», значит попасться в ловушку метафизики… Нет! Следует признать, что сфера познаваемого небезгранична (Ле-Дантек[239] и т.д.). Мудрость отказывается от «почему», ей достаточно «как». (Уже и с этим «как» — хлопот хватает!) И прежде всего отказаться от наивного желания всё сделать объяснимым, логичным. Итак, отказаться от попыток растолковать себя себе самому. Как некое гармоническое целое!… (Долгое время Антуану его «я» таким и представлялось. Гордыня, свойственная всем Тибо? Вернее, самонадеянность, свойственная Антуану…) Всё же вполне приемлем и такой подход: принять моральные условности, не обманываясь насчёт их истинной ценности. Можно любить порядок, желать его, но не стремиться видеть в нём некую моральную сущность и не забывать, что порядок есть не что иное, как практически необходимое условие коллективной жизни, предпосылка реального общественного благополучия (говорю: порядок, — чтобы не сказать: добро).
237
238