— Этот мандат был вырван силой. И державы, преподнёсшие его нам, надеялись, в свою очередь, воспользоваться этим прецедентом. Как ты думаешь, например: рискнула бы Италия наброситься на Триполитанию или Австрия на Боснию, не будь нашей марокканской экспедиции?…
Антуан скорчил недоверчивую гримасу; он не был настолько осведомлён в этом вопросе, чтобы возражать брату.
Впрочем, последний и не ждал возражений.
— А наши союзы? — продолжал он напористо. — Неужели ты думаешь, что Франция заключила военный договор с Россией, чтобы доказать свои миролюбивые намерения? Вполне ясно, что если царская Россия пошла на союз с республиканской Францией, то сделала это лишь в надежде, что в нужный момент она сможет вовлечь нас в свою игру против Австрии, против Германии! Как ты полагаешь: неужели же Делькассе[50], агент английской дипломатии, способствовал укреплению мира, добиваясь окружения Германии? В результате — брожение умов, быстрое развитие и усиление мощи пресловутого прусского милитаризма, о котором ты говоришь. В результате — во всей Европе рост военных приготовлений, возведение укреплений, военное кораблестроение, строительство стратегических железных дорог и так далее… Во Франции за последние четыре года десять миллиардов военных кредитов в Германии — восемь миллиардов франков. В России — шестисотмиллионный заём у Франции на создание железных дорог, которые позволят ей перебросить свою армию к восточной границе Германии.
— «Позволят»! — пробурчал Антуан. — когда-нибудь, может быть… В далёком будущем…
Жак не дал ему продолжать.
— Весь континент охвачен лихорадочной гонкой вооружений; происходит разорение стран, вынужденных тратить на военный бюджет те миллиарды, которые должны были бы идти на улучшение условий жизни общества… Бешеная скачка, прыжок прямо в пропасть! И за неё мы, французы, должны нести свою долю ответственности. А мы пошли ещё дальше! Неужели же Франция, чтобы убедить мир в своём миролюбии, не нашла ничего лучшего, как ввести в Елисейский дворец патриотически настроенного лотарингца[51], которого Баламуты-националисты[52] поспешили сделать символом военщины и избрание которого подняло дух фанатиков реванша, оживило в Англии надежды промышленников, радующихся возможности сломить немецкую конкуренцию, а в России позволило разыграться аппетитам империалистов, всё ещё мечтающих о захвате Константинополя?
Жак был, казалось, до такой степени бессилен совладать с охватившим его волнением, что Антуан расхохотался. Он твёрдо решил не поддаваться и сохранить бодрое настроение. Он не желал, чтобы этот разговор стал чем-то большим, чем просто умозрительные рассуждения, некая шахматная игра, где пешками являются политические гипотезы.
С иронической усмешкой он указал Жаку на кресло, с которого тот в волнении вскочил:
— Сядь на место…
Жак бросил на него недобрый взгляд. Но всё же засунул кулаки в карманы и опустился в кресло.
— Из Женевы, — продолжал он после минутного молчания, — я хочу сказать — из той интернациональной среды, в которой я вращаюсь, мы видим на расстоянии лишь общие линии европейской политики: оттенки сглаживаются. Так вот, издали сразу видно, что Франция катится в объятия войны! И на этом пути, что там ни говори, избрание Пуанкаре президентом республики — знаменательное событие.
Антуан продолжал улыбаться.
— Опять Пуанкаре! — заметил он иронически. — конечно, я знаю его лишь понаслышке… В палате депутатов, где люди очень требовательны, он пользуется всеобщим уважением… В министерстве иностранных дел — тоже: Рюмель, который служил в его канцелярии, отзывается о нём как о благородном человеке, добросовестном, рачительном министре, честном политике, считает его сторонником порядка, противником всяких авантюр. Мне положительно кажется нелепостью предполагать, что такой человек…
— Постой! Постой! — прервал его Жак. Он вытащил руку из кармана и лихорадочным движением несколько раз отвёл прядь волос, падавшую ему на лоб. Он явно с трудом сдерживался. Несколько секунд он сидел потупившись, затем вновь поднял глаза. — Мне на многое хотелось бы возразить тебе, и я просто не знаю, с чего начать, — признался он. — Пуанкаре… Надо же делать различие между человеком и его политикой. Но для того чтобы понять его политику, нужно прежде раскусить человека… Всего человека в целом!… Не забывая даже и того, что за этим воинственно настроенным крикуном кроется приземистый офицер их стрелкового полка, толстозадый и нервный, который всегда чувствовал пристрастие к военному делу… «Сторонник порядка»… «Благородный человек»… Пусть так. Лояльность. Верность. Верность упрямца. Говорят даже, что он добр. Возможно. В большинстве своих писем он подписывался «Преданный вам…» — и это не только условность: он действительно любит оказывать услуги, он всегда готов выступить против несправедливости и взять на себя защиту обиженных.
50
51
…
52