«Это неправда, — мысленно перебил он себя, вспомнив свою собственную манеру выражаться и словопрения „Говорильни“. — Но мы к этому, несомненно, придём».
Антуан сидел молча. Он недослышал последних фраз, произнесённых братом. «Диктатура…» — размышлял он. A priori[58] диктатура пролетариата не казалась ему неприемлемой сама по себе. Он даже без особого труда представлял себе, что она может возникнуть в некоторых странах, например, в Германии. Но она казалась ему совершенно неосуществимой во Франции. «Подобная диктатура, — рассуждал он, — не могла бы установиться просто механически; ей понадобилось бы время, чтобы вполне увериться в своей победе, чтобы утвердиться, чтобы добиться экономических результатов, чтобы действительно пустить корни в новых поколениях. На это потребовалось бы не менее восьми или десяти, может быть, пятнадцати лет тиранического режима постоянной борьбы, репрессий, грабежа, нищеты. Франция — страна граждан, склонных критиковать правительство, индивидуалистов, дорожащих своими свободами, страна мелких рантье, где рядовой революционер ещё сохраняет, незаметно для себя самого, образ жизни и вкусы мелкого собственника, — в состоянии ли Франция вынести в течение десяти лет такую железную дисциплину? Было бы безумием на это рассчитывать».
Между тем Жак, словно закусив удила, продолжал свою обвинительную речь:
— Порабощение, эксплуатация всякой человеческой деятельности капиталистической системой прекратится лишь вместе с её существованием. Собственнические аппетиты эксплуататоров никогда не будут знать пределов. Расцвет промышленности за последнее пятидесятилетие лишь усилил их власть. Все богатства мира являются предметом их вожделения! Потребность в завоеваниях и экспансии у них настолько велика, что отдельные фракции мирового капитализма, вместо того чтобы подумать об объединении в целях установления международного господства, дошли, вопреки вполне очевидной своей выгоде, до междоусобных раздоров, напоминая собой наследников из знатного рода, оспаривающих друг у друга родовое поместье!… Вот истинная, самая глубокая причина угрожающей нам войны… (Он всё возвращался к своей навязчивой идее о войне.) Но как бы им на сей раз не пришлось встретить отпор со стороны таких сил, о которых они даже и не подозревают! Пролетариат, слава богу, далеко не так пассивен, как прежде! Он не допустит, чтобы имущие классы своей ненасытностью и своими распрями вовлекли его в катастрофу, расплачиваться за которую придётся опять же ему… Революция в данный момент отходит на второй план. В первую очередь следует во что бы то ни стало помешать войне! Затем…
— А затем?
— А затем не будет недостатка в конкретных задачах. Самое неотложное, что нужно будет сделать, — это воспользоваться победой народных партий и негодованием общественного мнения против империалистов, нанести решительный удар и захватить в свои руки власть… Тогда явится возможность ввести во всём мире рациональную организацию производства… Во всём мире, — ты понимаешь?…
Антуан внимательно слушал. Он сделал знак, что всё прекрасно понимает. Но его неопределённая улыбка указывала на то, что он пока воздерживается от одобрения.
— Я прекрасно знаю, что всё это не делается само собой, — продолжал Жак. — Чтобы добиться успеха, придётся прибегнуть к революционному насилию: поднять вооружённое восстание, — добавил он, пользуясь выражениями Мейнестреля и даже подражая его резкому голосу. — Борьба будет жестокая. Но час её уже близок. Иначе трудящееся человечество будет обречено ждать своего освобождения, может быть, ещё несколько десятков лет…
Наступило молчание.
— А… имеются ли у вас нужные люди для осуществления этой прекрасной программы? — спросил Антуан.
Он всячески старался не дать разгореться спору, ограничить его пределами чисто теоретических рассуждений. Он наивно рассчитывал дать младшему брату доказательства своих добрых намерений, своего либерализма, своего беспристрастия. Но Жак этого совершенно не оценил. Напротив: слишком безучастный тон Антуана раздражал его. Он не был введён в заблуждение. Некоторые иронические оттенки в голосе, некоторая самоуверенность тона, от которых Антуан никогда не мог отрешиться в своих спорах с младшим братом, постоянно напоминали Жаку, что Антуан относится к нему как старший к младшему, как бы снисходя до него с высоты своего жизненного опыта и своей прозорливости.