— Невероятная путаница, существующая в современном обществе, не только материального порядка… — начал было Жак глухо.
Появление Леона с подносом, на котором помещался кофейный прибор, прервало Жака на полуслове.
— Два куска сахара? — спросил Антуан.
— Только один. Благодарю.
Наступило минутное молчание.
— Всё это… Всё это… — пробурчал Антуан, улыбаясь, — скажу тебе откровенно, мой милый, всё это — у-то-пии!…
Жак смерил его взглядом. «Он только что сказал „мой милый“, совсем как отец», — подумал он. Чувствуя, что в нём закипает гнев, он дал ему выход, потому что это избавляло его от тягостного напряжения.
— Утопии? — вскричал он. — Ты как будто не желаешь считаться с тем, что существуют тысячи серьёзнейших умов, для которых эти «утопии» служат программой действий, умело продуманной, точно разработанной, и они только ждут удобного случая, чтобы применить её на деле!… (Он вспоминал Женеву, Мейнестреля, русских социалистов, Жореса.) Быть может, мы с тобой ещё оба проживём достаточно долго, чтобы увидеть в одном из уголков земного шара непреложное осуществление этих утопий! И присутствовать при зарождении нового общества!
— Человек всегда останется человеком, — проворчал Антуан. — Всегда будут сильные и слабые… Только это будут другие люди, вот и всё. Сильные в основу своей власти положат иные учреждения, иной кодекс, чем наш… Они создадут новый класс сильных, новый тип эксплуататоров… Таков закон… А тем временем что станется со всем тем, что ещё есть хорошего в нашей цивилизации?
— Да… — заметил Жак, как бы разговаривая сам с собой, с оттенком глубокой грусти, поразившей его брата. — Таким людям, как вы, можно ответить только огромным, чудесным экспериментом… До тех пор ваша позиция крайне удобна! Это позиция всех, кто чувствует себя прекрасно устроенным в современном обществе и кто хочет во что бы то ни стало сохранить существующий порядок вещей!
Антуан резким движением поставил свою чашку на стол.
— Но ведь я вполне готов признать другой порядок вещей! — воскликнул он с живостью, которую Жак не мог не отметить с удовольствием.
«Это уже кое-что, — подумал он, — если убеждения остаются независимыми от образа жизни…»
— Ты не представляешь себе, — продолжал Антуан, — насколько я чувствую себя независимым, будучи вне каких-либо социальных условностей! Я едва ли настоящий гражданин!… У меня есть моё ремесло: это единственное, чем я дорожу. Что касается всего остального — пожалуйста, организуйте мир, как вам угодно, вокруг моей приёмной! Если вы находите возможным устроить общество, где не будет ни нищеты, ни расточительства, ни глупости, ни низких инстинктов, общество без несправедливостей, без продажности, без привилегированного класса, где основным правилом не будет закон джунглей — всеобщее взаимопожирание, — тогда смелей, вперёд!… И поторопитесь!… Я ничуть не отстаиваю капитализм! Он существует; я застал его при моем появлении на свет, я живу при нём вот уж тридцать лет; я привык к нему и принимаю его как должное и даже, когда могу, стараюсь использовать его… Однако я вполне могу обойтись и без него! И если вы действительно нашли что-нибудь лучше, — слава тебе господи!… Я лично не требую ничего, кроме возможности делать то, к чему я призван. Я готов принять всё, что угодно, лишь бы вы не заставляли меня отказываться от задачи моей жизни… Тем не менее, — добавил он весело, — как бы ни был совершенен ваш новый строй, даже если вам удастся сделать всеобщим законом идею братства, сильно сомневаюсь, чтобы вам удалось сделать то же самое в отношении здоровья: всегда останутся больные, а следовательно, и врачи; значит, ничего, по существу, не изменится в характере моих отношений с людьми… Лишь бы, — добавил он, подмигнув, — ты оставил в своём социалистическом обществе некоторую…
В передней раздался резкий звонок.
Антуан в недоумении прислушался.
Затем продолжал:
— …некоторую свободу… Да, да! Условие sine que поп:[59] некоторую профессиональную свободу… Я подразумеваю: свободу мыслей и свободу действий, — со всем риском, конечно, и со всей ответственностью, которую это за собой влечёт…
Он умолк и снова прислушался.
Слышно было, как Леон отворил дверь на лестницу; потом донёсся женский голос. Антуан, опершись рукой о стол, готовый встать при первой надобности, уже принял профессиональную осанку.
Леон появился в дверях.
Он не успел ещё и слова сказать, как в комнату быстро вошла молодая женщина.