Резкое торможение заставило её поднять голову. Автомобиль внезапно остановился на площади, чтобы пропустить военизированную манифестацию.
— Как раз когда спешишь… — проворчал Антуан, обращаясь к Женни.
Батальон молодых людей сомкнутыми рядами, размахивая лампионами, двигался размеренным шагом вслед за оркестром и распевал во всю глотку воинственный марш. Справа и слева, сдерживаемая блюстителями порядка, густая толпа приветствовала горланов и снимала шапки при проходе знамени.
Шофёр, убедившись в том, что Жак не снял шляпы, также не дотронулся до своего кепи.
— Конечно, — рискнул он заметить, — в этих кварталах только им и разгуливать. — И, ободрённый пренебрежительным жестом Жака, добавил: — У нас, в Бельвиле[60], им пришлось отказаться от этого балагана!… Каждый раз кончалось побоищем…
К счастью, шествие, направлявшееся к площади Согласия, повернуло налево, освободив проезд по улице Д’Антен.
Несколько минут спустя автомобиль уже мчался вверх по склонам предместья и въезжал на Фридландскую улицу.
Антуан заранее открыл дверцу. Не успела машина остановиться, как он выскочил. Женни с трудом оторвалась от сиденья: избегая поданной ей Антуаном руки, она сама сошла на тротуар. Какую-то секунду, ослеплённая яркой полосой света, падавшего из дверей гостиницы на мостовую, Женни чувствовала, что не в силах двинуться с места; у неё так кружилась голова, что она едва не упала.
— Идите за мной, — сказал Антуан, слегка дотронувшись до её плеча. — Я пройду вперёд.
Она выпрямилась и бросилась за ним. «Где он?» — думала она, не рискуя обернуться. (Даже здесь, даже в эту минуту она думала не об отце.)
Отель «Вестминстер» был пансионом для иностранцев, каких много в районе площади Звезды. Небольшой холл был ярко освещён. В глубине, за стеклянной перегородкой на галерее была устроена гостиная, где группы людей, усевшись за столиками, играли в карты и курили под звуки рояля, спрятанного среди зелёных растений.
При первых словах Антуана портье сделал знак дородной особе, затянутой в чёрное атласное платье, которая тотчас же вышла из-за кассы и, ни слова не говоря, с крайне нелюбезным видом проводила их до лифта. Дверца захлопнулась. Тут только Женни с огромным облегчением заметила, что Жак не поднимается с ними.
Не успев опомниться, она очутилась на площадке одного из этажей, прямо перед своей матерью.
Лицо г‑жи де Фонтанен было искажено и в то же время словно застыло. Женни прежде всего заметила, что шляпа у неё совсем съехала набок; этот необычный беспорядок туалета взволновал её больше, чем скорбный взгляд матери.
Госпожа де Фонтанен держала в руках распечатанный конверт. Она схватила Антуана под руку.
— Он здесь… Идёмте… — проговорила она, быстро увлекая его по коридору. — Полиция только что ушла… Он жив… Надо его спасти… Здешний врач говорит, что его нельзя двигать с места. — Г‑жа де Фонтанен обернулась к Женни; ей хотелось избавить дочь от мучительного свидания с раненым отцом. — Подожди нас здесь, милая.
И протянула ей конверт, который держала в руке. Это было письмо, найденное на полу, около револьвера: указанный на нём адрес дал возможность сейчас же броситься на улицу Обсерватории.
Женни, оставшись одна на площадке лестницы, пыталась при слабом свете лампочки под потолком разобрать нацарапанную отцом записку. Её имя — «Женни», — бросилось ей в глаза в последних строках:
«Пусть простит меня моя Женни. Я никогда не умел выказать ей всю мою нежность».
Руки её дрожали. Чтобы справиться с нервным ознобом, сотрясавшим её тело до кончиков пальцев, Женни тщетно пыталась напрячь все мускулы; и силилась как могла прочитать всё, с начала до конца.
«Тереза! Не судите меня слишком строго. Если бы Вы знали, как я страдал, прежде чем дошёл до этого! Как мне Вас жаль! Друг мой, сколько я причинил Вам горя! Вам — такой благородной, такой доброй! Мне стыдно, за добро я всегда платил Вам только злом. А между тем я любил Вас, друг мой. Если бы Вы знали! Я люблю Вас, я всегда любил только Вас…»