Кадье пожал плечами.
(Это был длинный, худой, нескладный малый. Его можно было встретить повсюду — в секциях, в комитетах, на Бирже труда, во Всеобщей конфедерации труда, в редакциях, в приёмных министерств, — всегда на бегу, всегда спешащий, неуловимый. Обычно с ним сталкивались где-нибудь в дверях, и, когда его начинали искать, он уже исчезал; он был из тех людей, которых узнают в лицо всегда слишком поздно, когда они уже прошли мимо.
— Да, нет… — заметил Тацлер, смеясь во весь рот. — Вот так же и у нас — gerade so! [62] А знаете что? — внезапно заявил он, делая страшные глаза. — В Германии очень обеспокоены тем, что ваш Пуанкаре посетил царя.
— Чёрт возьми! — буркнул Рабб. — Это был действительно не совсем удачный момент. Мы как будто хотели показать всему миру, что официально поощряем панславизм!
Жак заметил:
— Это в особенности бросается в глаза, когда читаешь наши газеты: вызывающий тон, каким во французской прессе комментируется эта поездка, поистине невыносим!
— А знаете что? — продолжал Тацлер. — Ведь именно присутствие Вивиани[63], министра иностранных дел, заставляет думать, что в Петербурге происходит дипломатический сговор против германизма… У нас прекрасно известно, что Россия заставила Францию издать закон о трехлетнем сроке военной службы. С какой целью? Панславизм всё больше и больше угрожает Германии и Австрии!
— А между тем дела в России обстоят неважно, — сказал Миланов, который только что вошёл и сел рядом с Жаком. — Здешние газеты почти ничего об этом не пишут. А вот Праздновский, только что приехавший оттуда, привёз интересные сведения. На Путиловском заводе началась забастовка и оттуда быстро распространяется по стране. Третьего дня, в пятницу, было уже около шестидесяти пяти тысяч забастовщиков в одном только Петербурге! Шли уличные бои! Полиция стреляла, и было много убитых. Даже женщин и девушек!
Фигурка Женни в синем костюме мелькнула перед мысленным взором Жака и снова исчезла. Чтобы сказать что-нибудь и отогнать волнующий образ, он спросил у русского:
— Разве Праздновский здесь?
— Ну да, он приехал сегодня утром. Уже целый час сидит, запершись с патроном… Я его жду… Хочешь подождать со мной?
— Нет, — ответил Жак. И снова его охватил приступ болезненной, лихорадочной тревоги. Сидеть здесь неподвижно, в этой насквозь прокуренной комнате, пережёвывая всё одни и те же вопросы, стало ему вдруг невыносимо. — Уже поздно. Мне пора уходить.
Но на улице ночной мрак и одиночество показались ему ещё более тяжкими, чем общество товарищей. Ускоряя шаг, он направился к своей гостинице. Он жил на углу улицы Бернардинцев и набережной Турнель, по ту сторону Сены, около площади Мобер, в меблированных комнатах, которые содержал социалист-бельгиец, старый приятель Ванхеде. Не обращая ни на что внимания, Жак пробрался сквозь ночную сутолоку Центрального рынка, затем перешёл через площадь Ратуши, огромную и безмолвную. Часы на башне показывали без четверти два. Это был тот подозрительный час, когда перекрещиваются пути запоздавших мужчин и женщин, которые принюхиваются друг к другу в ночи, словно кобели и суки…
Жаку было жарко и хотелось пить. Все бары были закрыты. Понурив голову и волоча отяжелевшие ноги, он шёл по набережной, стремясь скорее добраться до постели и найти забвение в сне. Где-то там Женни, должно быть, дежурила у изголовья отца. Жак старался об этом не думать.
— Завтра, — прошептал он, — в это время я уже буду далеко!
Он ощупью поднялся по лестнице, кое-как отыскал в темноте свою комнату, выпил глоток тепловатой воды из кувшина, разделся, не зажигая свечи, и, бросившись на постель, почти мгновенно заснул.
XX
Операция, сделанная в присутствии Антуана, не могла быть вполне закончена. Эке надрезал края раны, приподнял раздроблённые кости, осколки которых глубоко вонзились в мозговую ткань, и даже собирался произвести трепанацию черепа. Но так как состояние больного не позволяло продолжить поиски, оба врача были вынуждены отказаться от мысли найти пулю.
Они решили предупредить об этом г‑жу де Фонтанен. Однако из сострадания к ней утверждали, — что, впрочем, было не так уж далеко от истины, — что операция дала больному некоторые шансы на сохранение жизни; если положение улучшится, явится возможность вновь предпринять поиски пули и извлечь её. (Они не признались лишь в том, насколько сомнительным казался им успех.)
Было два часа ночи, когда Эке с женой решились покинуть клинику. Г‑жа де Фонтанен настояла на том, чтобы Николь вернулась домой вместе с мужем.
63