Антуан ждал его, стоя в молчании.
— Человек божествен! — проворчал Грегори, прислонившись к стене и согнувшись, чтобы натянуть носки. — Христос знал в сердце своём, что он божествен! И я тоже! И все мы тоже! Человек божествен! — Он сунул ноги в большие чёрные башмаки, которые так и оставались зашнурованными. — Но тот, кто сказал: «Закон убивает», — тот сам был убит законом! Христос убит законом. Человек сохранил в уме лишь букву закона. Нет ни одной церкви, действительно построенной на истинных заветах Христа. Все церкви построены лишь на притчах Христовых!
Не прерывая монолога, он извивался во все стороны с излишней быстротой и неловкостью, свойственной очень нервным людям.
— Бог — Всё и во Всём!… Бог! Высший Источник Света и Тепла! — Победным жестом он снял висевшие на крючке брюки. Каждое его движение обладало стремительностью электрического разряда. — Бог — Всё! — повторил он, возвысив голос, потому что он повернулся лицом к стене, чтобы застегнуть брюки.
Покончив с этим, он повернулся на каблуках и бросил на Антуана мрачный, вызывающий взгляд.
— Бог — Всё, и несть зла от бога, — сказал он сурово. — И я говорю, poor dear Doctor[65], ни единого атома зла или лукавства нет во вселенском Всём.
Он натянул свой сюртук из чёрного альпака, надел комичную маленькую фетровую шляпу с закруглёнными полями и неожиданным тоном, почти игриво, точно радуясь тому, что он наконец одет, провозгласил, вежливо дотронувшись до своей шляпы:
— Glory to God![66] — Затем, остановив на Антуане отсутствующий взгляд, внезапно прошептал: — Несчастная, несчастная милая госпожа Тереза!… — Слёзы заблистали у него на глазах. Казалось, он только сейчас осознал семейную драму, которая привела к нему Антуана. — Несчастный милый Жером! — вздохнул он. — Бедное ленивое сердце, значит, ты побеждено?… Значит, ты сдалось? Ты не могло отстранить от себя Лукавого?… О Христос, дай ему силы отринуть оковы мрака и препоясаться мечом света!… Я иду к тебе, грешник! Я иду к тебе!… Идёмте, — сказал он, подойдя к Антуану, — ведите меня к нему!
Прежде чем погасить лампу, он зажёг от неё витую свечу, которую вытащил из-под полы своего сюртука. Затем отворил дверь на лестницу.
— Проходи!
Антуан повиновался. Чтобы осветить ступеньки, Грегори высоко держал свечу в простёртой руке.
— Христос сказал: «Ставьте высоко светильник, чтобы он светил всем!» Это Христос возжигает светильник в сердцах наших!… Бедный светильник, как часто горит он слабо, и пламя его колеблется и даёт едкий дым!… Ничтожная, ничтожная материя! Несчастные мы!… Будем молить Христа, чтобы наше пламя было стойким и ясным, чтобы оно изгнало материю во тьму теней!
И всё время, пока Антуан, держась за перила, спускался по узкой лестнице, пастор продолжал бормотать всё менее и менее внятно фразы, похожие на заклинания, беспрестанно повторяя ворчливым и раздражённым тоном слова «материя» и «тьма».
— Я приехал на машине, — объяснил ему Антуан, когда они наконец вышли во двор, — она же и отвезёт вас в клинику… А я, — добавил он, — приеду тоже туда… через час…
Грегори ничего не возразил. Но прежде чем сесть в автомобиль, он вперил в своего спутника взгляд — такой острый и, казалось, такой проницательный, что Антуан почувствовал, как лицо его краснеет.
«Не может же он всё-таки знать, куда я направляюсь!» — подумал он.
С невыразимым облегчением Антуан проводил взглядом машину, удалявшуюся в предрассветных сумерках.
На перекрёстке дул лёгкий ветерок; наверное, где-нибудь прошёл дождь. Весёлый, как школьник, выпущенный из карцера, Антуан почти бегом домчался до площади Валюбер и вскочил в первое попавшееся такси.
— Ваграмская улица!
В машине он вдруг заметил, что устал, — однако той напрягающей нервы усталостью, которая подхлёстывает желание.
Он велел шофёру остановиться метров за пятьдесят от дома, быстро выпрыгнул из машины, добрался до переулка и бесшумно открыл дверь.
Уже на пороге его лицо прояснилось: запах Анны… Возбуждающий, скорее смолистый, чем цветочный запах, стойкий и густой, от которого захватывает дух; больше, чем просто запах, — какая-то ароматическая волна, которую он так любил.
«Мне суждено опьяняться запахами», — подумал он, и у него внезапно сжалось сердце при мысли об ожерелье из серой амбры, которое носила Рашель.
Осторожно, как вор, он проник в ванную, озарённую молочным светом зарождающегося дня. Там он поспешно разделся и, стоя в ванне, облился прохладной водой, выжимая себе на затылок большую губку. Вода испарялась с его разгорячённого тела, словно с раскалённого металла. Восхитительное ощущение, что с него стекает вся усталость. Он наклонился и стал пить ледяную струю прямо из-под крана. Потом неслышно прошёл в спальню.