Верный своему плану, в половине девятого он вышел из «Прогресса». Он зашёл туда на всякий случай после собрания на улице Клиши, и ему посчастливилось застать в кафе Бюрó редактора, который собирал для «Юманите» все сведения, касавшиеся западных арсеналов.
Теперь оставалось посетить Нейи. «Завтра я буду в Женеве», — подумал он, чтобы придать себе твёрдости.
Когда он спускался по маленькой винтовой лестнице, соединявшей антресоли с залом кафе, чья-то рука вдруг опустилась ему на плечо:
— Так ты в Париже, малыш?
Даже в полумраке по басу и по произношению жителя парижского предместья нетрудно было узнать Мурлана. Это был смуглый старик, похожий на Христа, со слишком длинными волосами, одетый зимой и летом в одну и ту же блузу типографского рабочего.
В героические дни дела Дрейфуса Мурлан основал боевой листок, который еженедельно печатался на гектографе и усиленно ходил по рукам. В дальнейшем «Знамя» превратилось в небольшой революционный печатный орган, который Мурлан продолжал выпускать с помощью нескольких добровольных сотрудников. Жак время от времени посылал ему то какой-нибудь отчёт, то перевод иностранной статьи. Дух этой газеты отличался твёрдой принципиальностью, которая привлекала Жака. Во имя подлинного социалистического учения Мурлан критиковал официальных деятелей партии, в частности, группу Жореса — «социал-оппортунистов», как он их называл.
К Жаку он относился дружески. Он любил молодых, «малышей», за их пыл и твёрдость. Не обладавший широкой образованностью, но одарённый парадоксальным умом и многоречивым юмором, который он умело подчёркивал интонациями старого парижского рабочего, он в течение многих лет боролся — в одиночку или почти в одиночку — за существование своей газеты. Его побаивались: прочно окопавшись на своих ортодоксальных позициях, он был силён тем, что вёл безупречную жизнь бедняка-социалиста, до конца преданного революционному делу, и безжалостно нападал на партийных политиканов, разоблачая их малейшие ошибки, выводя на чистую воду их компромиссы, причём его стрелы всегда попадали в цель. Те, кого он «чистил», мстили ему, распространяя на его счёт самые злостные слухи. Он когда-то содержал книжную лавочку с социалистической литературой в Сент-Антуанском предместье, и враги обвиняли его в том, что он продавал там по преимуществу порнографические книжонки. Вполне могло быть и так. Его частная жизнь была сомнительной. В маленькой квартирке на улице Рокет, где помещалась редакция незапятнанного «Знамени», постоянно толклись девицы лёгкого поведения, приходившие туда, по-видимому, из соседних притонов на улице Лапп. Они приносили ему сладости, на которые он был очень падок. Они громко разговаривали, ссорились между собой, иногда дело доходило до драки. Тогда Христос вставал, клал свою трубку, хватал каждую фурию за руку и выкидывал их на лестницу, после чего продолжал беседу с того места, на котором она была прервана.
Сегодня он казался озабоченным. Он проводил Жака на улицу.
— Ни одного су в кассе, — сказал он, выворачивая разом оба кармана своей чёрной блузы. — Если до четверга я не достану нескольких бумажек, которые мне необходимы, то следующий номер так и останется лежать в столе.
— Однако, — сказал Жак, — я видел, что тираж у вас увеличился.
— Подписчики всё прибывают, малыш! Дело только в том, что они не платят… Прекратить им высылку газеты? Я не поколебался бы, если бы управлял коммерческим предприятием. Но какие цели я преследую? Пропаганду. Итак, что же делать? Сократить расходы? Я всё делаю сам! Вначале я выделил себе из кассы сто франков в месяц. Я никогда не осмеливался брать больше, чем мои сто монет… Я питаюсь коркой хлеба, словно какой-нибудь цыган. Я весь в долгах. И это тянется вот уже восемнадцать лет… Но поговорим серьёзно, — сказал он. — Что думают в Швейцарии обо всех этих скверных слухах?… Я-то старый волк, меня не удивишь… Я уже всякого навидался… Это мне напоминает восемьдесят третий год… Мне было только двадцать лет, но я уже ходил каждый вечер в редакцию «Восстания»[67], — той первой газеты, которая выходила в Швейцарии… Ты ведь не знал эту газету?… Ты, может быть, даже не знаешь, что в восемьдесят третьем году Англия, Германия, Австрия и Румыния, эти четыре ражие шлюхи, хотели разжечь европейскую войну против России?…[68] И комар носа не подточил бы… С тех пор ничего не изменилось!… Опять те же штучки!… Тогда тоже говорили: «отечество», «честь нации»… А что за этим скрывалось? Промышленное соперничество, борьба за рынки, комбинации крупных финансистов… Ничего не изменилось с тех пор, кроме одного: у нас нет больше Кропоткина[69]… В восемьдесят третьем году Кропоткин неистовствовал, как чёрт… Он призвал к ответу большие военные заводы — Анзена, Крупна, Армстронга и всю клику, — которые подкупили европейскую печать, чтобы добиться своего… Как он их пробирал!… Я разыскал его статьи… Ничего не изменилось! Три из них я напечатаю в следующем номере… Кропоткин!… Ты прочтёшь это, малыш; вы все извлечёте оттуда пользу!…
68
69