— Да нет, я понимаю… — пробормотал Даниэль.
Сначала, слыша этот несдержанный, настойчивый, тревожный голос, который так напоминал о прежнем Жаке, Даниэль не мог подавить невольной, хотя и едва уловимой радости. Но вскоре он безошибочно различил в решительном тоне друга что-то деланное: вспышка Жака была, в сущности, увёрткой… Тогда он понял, что Жак ни за что не пойдёт на откровенный разговор, который был бы избавлением для них обоих. От выяснения причин бегства Жака приходилось отказаться. А значит, придётся отказаться и от их дружбы, той неповторимой дружбы, которой они когда-то так гордились. Даниэль ясно почувствовал это, и сердце его сжалось. Но сегодня у него и без того было достаточно горя.
Несколько минут они просидели молча, неподвижно, даже не глядя друг на друга. Наконец Даниэль подобрал под себя вытянутые ноги и провёл рукой по лбу.
— Мне надо всё-таки вернуться наверх, — пробормотал он. Голос его был совершенно беззвучен.
— Да, — согласился Жак, тотчас же встав. — Мне тоже пора идти.
Даниэль, в свою очередь, поднялся.
— Спасибо, что пришёл.
— Извинись за меня перед матерью за то, что я так задержал тебя…
Каждый ждал, что другой сделает первый шаг.
— Когда ты едешь?
— В двадцать три пятьдесят.
— П. Л. С.?[71]
— Да.
— А машину найдёшь?
Зачем?… Поеду трамваем…
Оба замолчали, стыдясь, что им приходится так разговаривать.
— Я провожу тебя до ворот, — сказал Даниэль, углубляясь в аллею.
Они прошли через сад, не обменявшись больше ни словом.
Когда они выходили на бульвар, у ворот остановилась машина. Из неё выпрыгнула молодая женщина без шляпки, за ней — пожилой мужчина. У них были взволнованные лица. Они торопливо прошли мимо юношей, которые с минуту смотрели им вслед, — скорее из желания отвлечься, чем из любопытства.
Стремясь ускорить прощание, Жак протянул руку; Даниэль молча пожал её. На секунду, пока их руки оставались сплетёнными, они взглянули друг на друга. Даниэль даже робко улыбнулся, и у Жака едва достало сил ответить ему улыбкой. Он решительно шагнул за ворота и пересёк широкий, залитый электричеством тротуар. Но прежде чем сойти на мостовую, он обернулся. Даниэль стоял на прежнем месте. Жак увидел, как он поднял руку, повернулся на каблуках и исчез в темноте под деревьями.
Вдали, за листвой, виднелись освещённые окна больницы… Женни…
Не дожидаясь трамвая, Жак двинулся к центру Парижа, — к поезду, к Женеве, — почти бегом, словно дело шло о спасении его жизни.
XXV
В большой гостиной с лакированными ширмами (Антуан раз навсегда запретил Леону впускать кого бы то ни было в его маленький кабинет) сидела и скучала г‑жа де Батенкур.
Окна были открыты. День склонялся к вечеру, в воздухе не ощущалось ни малейшего дуновения. Анна повела плечами, и её лёгкое вечернее манто упало на спинку кресла.
— Придётся подождать, бедненький мой Феллоу, — сказала она вполголоса.
Уши болонки, лениво раскинувшейся на ковре, слегка задрожали. Анна купила этот клубок светлого шёлка на выставке тысяча девятисотого года и упорно таскала повсюду свою одряхлевшую диковинку с испорченными зубами и сварливым характером.
Внезапно Феллоу поднял голову, и Анна выпрямилась: оба они узнали быстрые шаги Антуана, его манеру резко открывать и закрывать двери.
Действительно, это был он. Лицо его выражало привычную профессиональную озабоченность.
Лёгким поцелуем он коснулся волос Анны, затем её затылка. Она вздрогнула. Подняла руку и медленно провела пальцами по его красивому квадратному лбу, властным выпуклостям надбровий, вискам, щеке. Затем на мгновение задержала в своей ладони его челюсть, крепкую челюсть Тибо, которая ей нравилась и одновременно внушала страх. Наконец подняла голову, встала и улыбнулась:
— Да взгляните же на меня, Тони… Не так, ваши глаза повёрнуты ко мне, но взгляд где-то блуждает… Ненавижу, когда вы напускаете на себя вид великого человека!
Он взял её за плечи и держал перед собой, сжимая руками выступы лопаток. Затем слегка отодвинулся, не отнимая рук, и оглядел её сверху донизу взглядом собственника. Сильнее всего привязывало его к Анне не то, что она до сих пор сохранила свою красоту, но то, что она, казалось, была создана природой нарочно для любви.
Она отдавалась его пытливому взору, обратив на него глаза, полные жизни и радости.