– Да, – сказала она, глядя на него. – У нас дома вы ничем не рискуете.
Он не садился. Он заказал чай, но у него не хватило терпения дождаться, пока его подадут Женни.
– Вам удобно здесь?.. Я иду в "Юма"… Не уходите отсюда.
– Вы вернетесь? – спросила она прерывающимся голосом. Ее вдруг охватил страх. Она опустила глаза, чтобы он не заметил ее смятения. И почувствовала, что рука Жака опустилась на ее руку. Этот немой упрек заставил ее покраснеть. – Я пошутила… Идите! Не беспокойтесь обо мне…
Оставшись одна, она выпила несколько глотков принесенного ей чая горькой жидкости, пахнувшей ромашкой. Затем, отодвинув чашку, облокотилась на прохладный мрамор.
Через широко распахнутое окно вливался вместе с уличным шумом ослепительный свет, от которого сверкали зеркала, стеклянные этажерки, медные перекладины, красное дерево конторки. Среди всех этих отблесков содержатель кафе прополаскивал графины; вода лилась, напоминая журчанье ручейка. На столах валялись газеты. Женни смотрела по сторонам, не думая ни о чем определенном. Время шло. Навязчивые ребяческие представления, мрачные мысли, внезапные страхи бродили, словно призраки, в ее утомленном мозгу. Она пыталась сосредоточить свое внимание на серой кошке, свернувшейся в клубок на скамеечке рядом с ней. Спала ли эта кошка? Глаза ее были закрыты, но уши двигались. У нее был такой вид, словно она насильно заставляет себя спать. Может быть, и она тоже была подвержена действию этой смутной, носившейся в воздухе тревоги? Кончики ее изогнутых лапок замерли в сладостной неподвижности, которая, однако, казалась притворной. Спала ли она? Или только делала вид, что спит? Кого она хотела обмануть? Может быть, самое себя?.. Смеркалось. Время от времени мужчины в рабочей одежде входили, обменивались с содержателем кафе взглядами соучастников, проходили через зал и взбирались наверх, на антресоли. Когда они открывали дверь, волна шума, отголосков спора на минуту смешивалась с уличным гулом.
– Вот и я!
Женни вздрогнула: она не заметила, как вошел Жак.
Он сел рядом с ней. Лоб его был покрыт крупными каплями пота. Резко тряхнув головой, он откинул прядь волос и вытер лицо.
– Хорошая, очень хорошая новость во всем этом хаосе! – сказал он вполголоса. – Нам передали по телефону сообщение, полученное через Брюссель от германских социал-демократов. Они не отказываются от борьбы, наоборот! Жорес прав: эти люди – наши братья, они не струсят! Они переживают там те же тревоги, что и мы. И они более чем когда-либо хотят сохранить связь, чтобы иметь возможность действовать сообща. Но так как в Германии осадное положение, сношения между ними и нами будут очень затруднены. И вот они посылают к нам через Бельгию делегата, Германа Мюллера, который должен приехать завтра и, как видно, облечен широкими полномочиями. Все думают, что он едет договариваться с французскими социалистами относительно немедленного и широкого выступления против сил войны. Понимаете? В "Юма" все надежды сосредоточились сейчас на этом неожиданном посланце, на этой решающей завтрашней встрече Мюллера и Жореса – встрече двух пролетариатов… И, конечно, они выработают вместе окончательные решения! По мнению Стефани, речь идет сейчас о том, чтобы организовать наконец в обеих странах широкое выступление рабочего класса – не меньше. Давно пора! Но никогда не поздно. Всеобщая забастовка может еще спасти все!
Он говорил быстро, отрывисто, невольно заражая лихорадочностью своего тона.
– Патрон решил опубликовать завтра грозную статью… Нечто вроде "Я обвиняю" Золя…
По неопределенно-вопросительному взгляду Женни он увидел, что это сравнение, – которое, впрочем, принадлежало не ему, а Пажесу, секретарю Галло, – не вызвало в ее уме никакого отчетливого представления, и в течение нескольких секунд он с жестокой ясностью ощущал все, что еще разделяло их.
– Вы только что говорили с Жоресом? – спросила она наивно.
– Нет, сегодня не говорил. Но я стоял на лестнице с Пажесом в тот самый момент, когда Жорес выходил из редакции. Он, как всегда, был окружен группой друзей. Я слышал, как он сказал им: "Все это я вставлю в мою завтрашнюю статью, вот увидите! Я разоблачу всех виновных! На этот раз я хочу сказать все, что знаю!" И, честное слово, мне кажется, он смеялся, этот изумительный человек! Да, он смеялся! У него особенный смех, смех добродушного великана, бодрящий… Затем он сказал: "Но прежде всего идемте обедать. В ближайший ресторан, согласны? К Альберу".
Она молчала, устремив на Жака внимательный взгляд.
– Вам интересно было бы взглянуть на него вблизи? – спросил он. Пойдемте в "Круассан", закусим. Я покажу вам Жореса… Я голоден. Имеем же право пообедать и мы с вами!
LXIII. Пятница 31 июля. – Убийство Жореса
Было около десяти часов. Большинство завсегдатаев уже ушло из ресторана. Жак и Женни заняли столик справа, где было мало народу.
Жорес и его друзья сидели слева от входа, параллельно улице Монмартр, за длинным столом, составленным из нескольких маленьких.
– Вы видите его? – спросил Жак. – На скамейке, вон там, посередине, спиной к окну. Посмотрите, он повернулся и говорит с Альбером, содержателем ресторана.
– У него не такой уж встревоженный вид, – прошептала Женни с удивлением, восхитившим Жака; он взял ее за локоть и ласково сжал его. – А остальных вы тоже знаете?
– Да. Направо от Жореса сидит Филипп Ландриё. Толстяк налево – это Ренодель. Напротив Реноделя – Дюбрейль[53]. Рядом с Дюбрейлем – Жан Лонге[54].
– А женщина?
– Это кажется, госпожа Пуассон, жена того субъекта, что сидит напротив Ландриё. Рядом с ней – Амедей Дюнуа[55]. Напротив братья Рену. А вон тот, который только что вошел и стоит около стола, – друг Мигеля Альмерейды[56], сотрудник "Боннэ руж"… Я забыл, как его…
Короткий треск – словно где-то лопнула шина – прервал его слова; за ним почти немедленно вторично раздался тот же звук и звон разбитого стекла. Вдребезги разлетелось зеркало на внутренней стене зала.
Секунда оцепенения, затем оглушительный рев. Весь зал, вскочив с мест, обернулся в сторону разбитого зеркала. "Стреляли в зеркало!" – "Кто?" "Где?" – "С улицы!" Два официанта бросились к дверям и выбежали на улицу, откуда неслись крики.
Жак инстинктивно встал и, вытянув руку, чтобы защитить Женни, искал глазами Жореса. На секунду он увидел его. Вокруг патрона стояли его друзья; он один, очень спокойный, остался сидеть на месте. Жак увидел, как он медленно нагнулся, словно искал что-то на полу. Потом Жак перестал его видеть.
В эту минуту мимо столика, где сидел Жак, пробежала г-жа Альбер, жена содержателя кафе, с криком:
– Кто-то стрелял в господина Жореса!
– Побудьте здесь, – шепнул Жак, положив руку на плечо Женни и вынуждая ее снова сесть.
Он устремился к столу Жореса, откуда слышались взволнованные голоса: "Доктора, скорее!", "Полицию!". Толпа жестикулировавших людей кольцом оцепила друзей Жореса и не давала подойти ближе. Жак локтями проложил себе путь, обошел вокруг стола и пробрался наконец в угол зала. Наполовину скрытое спиной наклонившегося Реноделя, на обитой клеенкой скамье лежало тело. Ренодель выпрямился и бросил на стол красную от крови салфетку. Жак увидел лицо Жореса: лоб, бороду, полуоткрытый рот, Как видно, он потерял сознание. Он был бледен, глаза его были закрыты.
Какой-то человек, один из посетителей ресторана, очевидно, врач, прорвал кольцо. Он уверенно сорвал с Жореса галстук, отстегнул воротничок, схватил свесившуюся руку и нащупал пульс.
Несколько голосов покрыли гул: "Тише, тише! Тс-с!.." Все взоры были прикованы к незнакомцу, державшему руку Жореса. Он молчал. Он стоял, низко нагнувшись, но его лицо – лицо ясновидящего – было поднято к карнизу; веки дрожали. Не изменив позы, ни на кого не глядя, он медленно покачал головой.
Любопытные потоками вливались с улицы в кафе.
53
Дюбрейль Луи (1862-1924) – один из лидеров Французской социалистической партии, перед войной 1914 г. – ее генеральный секретарь.
54
Жан Лонге (1871-1935) – один из лидеров Французской социалистической партии, внук Карла Маркса.
55
Амедей Дюнуа – в период первой мировой войны видный член Французской социалистической партии.
56
Мигель Альмерейда – псевдоним Эжена Виго (1883-1917), социалиста, редактора газеты "Боннэ руж".