Лусио и Хенаро вышли к Ста Воротам (тишина сочилась пустым эхом шагов) и, дойдя до конца улицы, свернули к трактиру «Пробуждение льва». Васкес поздоровался с хозяином, заказал две стопки, приятели прошли за перегородку и сели к столику.
— Ну, рассказывай. Выгорело наше дельце? — сказал Родас.
— Твое здоровье! — Васкес поднял стопку.
— Твое, старикан!
Хозяин, подошедший к столику, машинально поддержал тост:
— Ваше здоровье, сеньоры!
Оба опрокинули стопки.
— Ни черта не вышло… — Васкес выплюнул эти слова вместе с пенистой слюной и остатком агуардиенте[3]. — Помощник начальника своего крестника подсунул. Стал я, значит, намекать на тебя, а он уж тому обещался. Дерьмо, видать, этот крестничек.
— Да уж не иначе!
— Ну, сам понимаешь, куда нам против начальства!.. Я ему и так и эдак… хочет, мол, на секретную, и парень толковый.
— А он что?
— Занято, мол, крестника берем. Скажу я тебе, раньше легче было. Раззвонили, что служба выгодная, все и прут.
Родас пожал плечами и что-то пробормотал. Он очень рассчитывал на это место.
— Да ты брось, не горюй! Другое место найдем, я тебя пристрою! Ей-богу, пристрою! Теперь, знаешь, дела такие заворачиваются, много мест будет! Не помню, говорил я тебе… — Васкес осмотрелся. — Нет, не скажу!
— Твое дело!.. Не хочешь, не надо!..
— Тут, понимаешь…
— Да не надо, не говори, никто за язык не тянет! Сам начал…
— Да ладно, чего ты! Напился, что ли?
— Молчи-ка ты лучше, очень мне надо! Не доверяешь — и черт с тобой! Как баба, честное слово! Кто тебя спрашивал?
Васкес поднялся — не подслушивает ли кто — и, подвинувшись к Родасу, который обиженно отворачивался, тихо сказал:
— Не помню, говорил я тебе, нищие эти, которые там в Портале ночевали, так вот нищие эти дали, значит, показание и теперь доподлинно известно, кто полковника пришил… — И громко: — Как, как, говоришь? — И снова тихо, тоном человека, поверяющего государственную тайну: — Генерал Эусебио Каналес и лиценциат Абель Карвахаль…
— А тебе разрешили рассказывать-то?
— Сегодня приказ вышел об их, значит, аресте, так что можно…
— Ну и дела!.. — Родас немного успокоился. — Говорят, полковник тот на лету муху сбивал, никому спуску не давал, а вот — голыми руками взяли. Задушили, как курицу! Всегда в жизни так — главное, чтоб решиться. Ученые, видать, люди!
Васкес глотнул агуардиенте и позвал хозяина:
— Еще две стопочки, дон Лучо!
Дон Лучо наполнил две стопки, сверкая черными шелковыми подтяжками.
— Ну, еще по одной! — крикнул Васкес, сплюнул и процедил сквозь зубы: — Сам знаешь, не могу полную стопку видеть. А не знаешь — так знай. Твое здоровье!
Родас стряхнул рассеянность и поспешил чокнуться. И, ставя на стол пустую стопку, воскликнул:
— Дураки будут эти самые убийцы, если обратно к Порталу придут!
— А кто тебе сказал, что они придут?
— Чего?
— Га… вот чего! Ха-ха-ха! Смех, ей-богу!
— Брось ты! Я что говорю? Если известно у вас, кто его тюкнул, нечего их на площади дожидаться. Так они тебе и придут! Не иначе, ради турков ты все у Портала шляешься! А?
— Не знаешь, не говори!
— А ты не заливай! Дурака нашел!
— Что тайная полиция у Портала ходит, совсем это не к тому убийству, и не твое собачье дело…
— Может, не собачье, а мое!..
— Да брось, я серьезно говорю! О том убийстве и разговору нет. Ей-богу! Ввек тебе не додуматься, кого мы там сторожим! Мы одного дурачка дожидаемся.
— Будет врать-то!
— Помнишь, немой один все бегал, ему еще «мама» кричали? Длинный такой, тощий, ноги кривые… Помнишь, а? Ну, как же! Вот его самого и ждем, три дня как сбежал…
И Васкес положил руку на револьвер.
— Брось, не смеши!
— Да какой тут смех! Верно говорю, ей-богу, верно! Сколько народу перекусал! Доктора и прописали — порцию, значит, свинца!
— Ты мне зубы не заговаривай! Убийц этих самых полиция твоя дожидается, которые полковнику шею свернули, вот кого!
— Ой, господи! Заладил! Немого ждем, понял? Дурачка немого, сколько тебе говорить?
Стоны Пелеле червем извивались по улице. Он волочил изболевшееся тело — то на руках, отталкиваясь носком здоровой ноги, животом по камням, то на бедре, упираясь локтем и поджимая ногу. Наконец показалась площадь. Не коршуны ли шуршат на деревьях парка, иссеченных ветром? Пелеле стало страшно, он долго лежал без сознания; невыносимая жажда обжигала язык, сухой, пересохший, распухший, как мертвая рыба, и холодели мокрые ляжки, как половинки ножниц. Со ступеньки на ступеньку взбирался он, со ступеньки на ступеньку, как издыхающая кошка, и скорчился в тени. Глаза мутные, рот разинут, лохмотья затвердели от крови и грязи. Тишина плавила шаги последних прохожих, позвякиванье жандармских сабель, мелкие шажки собак, рыскающих в поисках кости, шорох бумажек и листьев, занесенных ветром к берегам Портала.