— Сейчас, воды… уголек!.. — заторопилась хозяйка и кинулась к большому тазу, где тлели угли.
Лусио Васкес воспользовался моментом и ловко, не смакуя, залпом, как касторку, проглотил полграфина наливки.
Хозяйка раздувала угли, приговаривая сквозь зубы: «Любовь — что огонь!.. Огонь — что любовь…» За ее спиной, по стенке, испещренной красными отблесками, скользнула тень Васкеса. Он пошел в патио.
— Тут он ей и сказал… — говорил Лусио бабьим голосом. — Сто бед, один ответ… и тысяча тоже… Кто пульке[6] пьет, от пульке помрет…
Хозяйка бросила в чашку горящий уголек. Вода порозовела, как розовеет лицо от страха. Уголек погас и, словно зернышко адского яблока, поплыл по воде. Хозяйка вытащила его щипцами.
— Любовь — что огонь, огонь — что любовь, — приговаривала она.
Камила отпила, и к ней вернулся голос.
— Где папа?
— Успокойтесь! Выпейте воду с уголька… Генерал жив и здоров, — отвечал Кара де Анхель.
— Вы точно знаете?
— Я думаю…
— А наша беда…
— Т-с-с! Об этом нельзя говорить!
Камила снова на него посмотрела. Часто лицо говорит больше, чем слово. Но взгляд утонул в черных, без тени мысли, глазах фаворита.
— Вы бы лучше сели, сеньорита! — вмешалась хозяйка.
Она притащила ту самую скамейку, на которой днем сидел Васкес, когда сеньор пришел в первый раз, пил пиво и дал денег.
Днем — много лет прошло или несколько часов? Фаворит смотрел то на дочь генерала, то на свечу у статуи святой Девы. Задуть пламя… Его глаза потемнели. Дунешь — и бери ее по праву разума или по праву силы. Он перевел взгляд, увидел бледное лицо, залитое слезами, растрепанные волосы, худенькую, почти ангельскую фигурку — нежно, по-отцовски взял чашку у нее из рук и подумал: «Бедняжка!..»
Хозяйка покашляла — пусть понимают, что она их оставляет наедине, — и тут же разразилась бранью, наткнувшись на тело вдребезги пьяного Васкеса, свалившегося в патио, где пахло отнюдь не розами. Рыданья Камилы вторили кашлю и брани.
— Ах ты скотина паршивая! — сердито, как нянька, причитала хозяйка. — Ах ты идиот! Последнее здоровье с тобой потеряешь! Верно говорят, за ним глаз да глаз!.. Вот она, твоя любовь! Хороша!.. Да уж, хороша!.. Только я за порог, вылакал полграфина. Плевать мне на тебя… даром не нужен… А ну, пошел отсюда!
Стоны пьяного, стук головы об пол — хозяйка тащила его за ноги. Ветер захлопнул дверь. Шум прекратился.
— Уже все позади, все позади… — утешал Кара де Анхель рыдающую Камилу. — Ваш отец в безопасности, вас тут никто не тронет. Я вас в обиду не дам. Все позади, не плачьте. Вы только себя расстраиваете. Ну, не плачьте, взгляните на меня, я вам все расскажу… — Кара де Анхель гладил ее по голове.
Камила понемногу успокоилась. Он взял платок у нее из рук и вытер ей слезы. Известь и кармин рассвета проникали под дверь, освещали комнату. Живые существа принюхивались друг к другу. Ранние трели птиц изводили листву — щекотно, а не почешешься! Широко зевали колодцы. Утренний воздух заправлял волосы ночи, черные волосы мертвых, под белокурый парик.
— Вы только успокойтесь, а то все погибнет. Вы себя погубите и отца, да и меня. Я скоро вернусь и отвезу вас к дяде. Главное — выиграть время. Надо выждать. Такие дела сразу не делаются.
— Обо мне не беспокойтесь! Я теперь не боюсь, спасибо вам. Я все поняла, надо побыть здесь. Я из-за папы. Мне бы только узнать, что с ним все обошлось.
— Я пойду, попытаюсь…
— Сейчас?
— Да, сейчас.
Прежде чем уйти, Кара де Анхель обернулся, нежно погладил ее по щеке.
— Спо-кой-ней!
Дочь генерала Каналеса подняла заплаканные глаза.
— Пожалуйста, идите, узнайте…
XIII
Аресты
Ни свет ни заря выбежала из дому жена Хенаро Родаса. Мужа оставила в постели (так и не раздевался, валяется, будто кукла тряпичная!), а сыночка в корзине-колыбельке. Шесть часов утра.
Били часы на башне собора, когда Федина постучалась у дверей генеральского дома. «Даст бог, не рассердятся, что рано», — думала она, не выпуская из рук молотка. — Что там с ними? Выйдут или нет? Надо поскорей генералу сказать, что Лусио Васкес этому идиоту, мужу моему, рассказывал».
Она перестала стучать и, ожидая, пока выйдут, размышляла: наговорили на него нищие, будто он убил полковника у Портала Господня… придут его забирать сегодня с утра… а самое плохое — сеньориту хотят украсть…
«Это уж хуже всего! Это уж хуже всего!» — повторяла она про себя и стучала, стучала.
Екнуло сердце. Неужто уже забрали? Ладно, на то он и мужчина. А вот сеньорита… Упаси господи! Срам какой!.. Помереть мне на этом месте, не иначе как из этих, бесстыжих… Понаехали, гады! Это у них в горах так заведено.