— Да, сэр. Благодарю вас, сэр. Спокойной ночи, сэр.
— Спокойной ночи, Кутберт…
Повернувшись к Уильяму, он сказал с теплотой в голосе:
— Это очень храбрый человек. Был моим денщиком во время войны. Никогда не отходил от меня ни на шаг, поэтому я представил его к кресту Виктории. Он и теперь всегда рядом. Неплохо вооружен, кстати.
Вернувшись в купе, Уильям долго лежал без сна, дремал, просыпался и наконец, подняв шторы, увидел виноградники, сливы и пахучий, пыльный кустарник.
8
В Марселе он заметил, что его вчерашний собеседник тоже сошел с поезда, но был слишком занят, чтобы задуматься над этим фактом. Уильям видел, как щеголеватый плотный господин скользнул за барьер, на несколько шагов опережая своего камердинера, но в ту же секунду тяжкое бремя заботы о багаже вытеснило из его головы все прочие мысли.
ГЛАВА V
1
Пароходы, на которые Уильям опоздал, были современными, комфортабельными и быстрыми — в отличие от «Francmaçon»,[12] на котором ему пришлось в результате плыть. Он был построен в эпоху паровых двигателей, меблирован соответственно вкусам той поры и предназначался для борений с крутыми волнами и ледяными ветрами Северной Атлантики. Конец июня в Суэцком заливе ему мало подходил. На палубах не было места для шезлонгов, в кабинах — вентиляторов, и проветривались они только через узкие амбразуры, приспособленные для отражения натиска совсем других ветров. Пассажиры безжизненно лежали на красных плюшевых диванах салона. Резные панели красного дерева надежно защищали их от морского воздуха, сверху нависал геральдический потолок. Свет к ним поступал как тусклый — через цветные стекла искусственных окон, так и слепяще-белый — через распахнутую дверь, откуда также доносились скрип лебедки, запах трюма и нагретого железа, топот босых ног и хриплый, злой голос второго помощника капитана.
Уильям сидел в жарком, мягком кресле с картой Эсмаилии на коленях. Глаза его были закрыты, голова лежала на груди. Он крепко спал и во сне видел свою школу, в которой преподавателями были негры, а директором — его бабушка, что не вызвало у него никакого удивления. В дюйме от его уха страшно громыхнуло что-то медное, и тихий голос произнес: «Опет, позалста». Яванец с гонгом двинулся осуществлять свою апокалиптическую миссию дальше, а Уильям остался сидеть, обливаясь потом и злясь, что его разбудили. Есть он не хотел.
Сидящий в соседнем кресле французский колониальный чиновник, никогда не расстававшийся со своими двумя детьми, проворно встал. Они впервые виделись с Уильямом в этот день и поэтому обменялись рукопожатием и посетовали на жару. Уильям уже усвоил, что каждое утро все пассажиры должны здороваться за руку.
— А мадам?
— Она страдает… Вы по-прежнему изучаете карту Эсмаилии? — Они вместе повернули за угол и стали спускаться в ресторан; чиновник вел спотыкающихся детей. — Это неинтересная страна.
— Да.
— И очень бедная! Если бы она была богатой, то давно принадлежала бы Англии. Зачем она вам нужна?
— Но она мне вовсе не нужна.
— В ней нет ни нефти, ни олова, ни золота, ни железа — ровным счетом ничего, — продолжал чиновник, раздражаясь при мысли о столь неуемной жадности собеседника. — Что вам там надо?
— Я журналист.
— О, для журналиста, конечно, любая страна — богатство.
За столом они были одни. Чиновник повязал вокруг горла салфетку, заткнул ее нижний конец за пояс и посадил на каждое колено по ребенку. Он всегда приступал к еде подобным образом и детей кормил из своей тарелки поочередно — досыта, до пресыщения. Протерев стакан концом скатерти, он положил туда лед и налил терпкого сине-красного вина, которое подавалось бесплатно. Маленькая девочка сделала глубокий глоток.
— Очень полезно для пищеварения, — пояснил отец, подливая вина сыну.
За столом оставалось еще три места: жены чиновника, капитана корабля и жены капитана. Двое последних стояли на мостике, наблюдая за разгрузкой. Капитан вел откровенно домашний образ жизни. Половина палубы была отдана в его распоряжение, и сквозь щели и перегородки виднелась широкая кровать на медных ножках и другая нетипичная для морского волка мебель. Жена капитана отгородила для себя еще и маленькую веранду, где стояли пальмы в кадках и сушилось белье. Там она проводила почти все свое время, что-то зашивая, гладя, и часто можно было видеть, как она, шлепая тапками, входит в рубку, вооруженная метелкой из перьев. Иногда она, окутанная пряными азиатскими ароматами, спускалась к столу, и к ногам ее жалась крошечная лысая собачка. Но в порту она всегда стояла рядом с мужем, улыбаясь агентам торговых компаний и инспекторам карантинной службы и зорко присматривая за движением контрабанды.