- Ничего из этого, Фродо, не получится, - перебила его Маргаритка. Голос ее сломался.
Ничего из этого не будет. Смолистая темнота, до рассвета далеко. Что-то тихонько потрескивает в стене, под штукатуркой.
Поздно уже что-либо менять. То, что когда-то было важным, осталось на узком шоссе, в переполненном автобусе, волочащемся в колонне, переполненной беженцами. Все закончилось, когда пилот самолета ʺtomcatʺ нажал кнопку на рычаге, и снаряды 20-мм пушки стали пробивать тонкий металл корпуса.
В себя она пришла на обочине, куда ее выбросило, когда автобус врезался в дерево. Со всех сторон слышались крики плененных, горящих живьем людей, тех, которым не повезло, которых не достали осколки. И тут крики утонули в рычании двигателей возвращавшихся истребителей, пилоты которых явно были уверены, что поцарапанные автобусы используются для переброски войск.
Но, прежде чем близкий разрыв заново лишил ее сознания, среди воплей она все время слышала один-единственный голос и понимала, что уже через миг останется сама. А сейчас я тоже сама, подумалось.
- Ничего из этого не получится, - с безнадежностью в голосе повторила она. Я понимаю, что с его стороны это очень благородно: отдать кому-то пропуск в лучший мир… - Голос ее сделался более твердым. – Только этот пропуск не для меня! Это ведь не меня шведы желают забрать отсюда, чтобы я строила в Австралии новую родину для них. Я ведь никто.
Фродо покачал курчавой головой.
- Вот сейчас как будто бы его слышу, - устало произнес он. – Знаешь, он говорил то же самое. Только о себе. – Наконец-то он вытащил следующую сигарету, закурил. – Да перестаньте же наконец обманывать себя, притворяться… Подумай об этом… Кася…
- Маргаритка, - жестко поправила его женщина. – Каськи нет и уже давно…
Нет Каськи, она осталась там, на шоссе, рядом с сожженными остатками автобуса. Рядом с золой, в которую превратилась ее дочка. А имеется только лишь Маргаритка
Прямоугольник окна, перечеркнутый крестом рамы, начал светлеть. Мрак переходил в серость, уже можно было различить формы сваленных под стеной ящиков, повешенной на спинку хромоногого стула камуфляжной куртки. Уже удавалось увидеть затуманенные, покрытые каплями влаги стекла.
Только здесь и сейчас. Только тут еще имеется цель, ради которой стоит жить. Только тут еще имеются те самые короткие мгновения. Мгновения… счастья? Она даже боялась так подумать. Нет, не могла. Где-то глубоко что-то торчало, словно угрызение совести, словно жесткий взгляд теней, что ушли в небытие. Ты сама уже не имеешь права на счастье. Счастье… оно было когда-то и давным-давно ушло.
Это же всего лишь секс. Только мгновения забытья. Ничего не значащие и ничем не связывающие. И для него – тоже, ведь по-другому иначе быть и не может.
Маргаритка заснула под утро, прижимая к себе свернутый спальный мешок. Индеец подождал, пока ее дыхание не успокоилось, стало ровным и ритмичным. Он поднялся тихонько, словно кот, прикрыл ее одеялом. Какое-то время глядел на то, как глазные яблоки движутся под веками. Мимоходом подумал: а вот что может ей сниться…
В жизни бы не угадал.
Ей снилась степь с громадным массивом красной горной породы на горизонте.
Небо на востоке серело. Над головой Вагнера пролетели первые проснувшиеся птицы. Пора идти.
Ничего из всего этого не получится, подумал он, медленно идя по обочине. Она не послушает. Ведь для нее это только лишь мгновения забытья. Без каких-либо слов и деклараций.
То, что было важным, давно уже ушло. Осталось под развалинами, растрескавшимися обломками крупнопанельного дома; в той самой фазе войны, когда авиация союзников с хирургической точностью уничтожала стратегические цели, к которым явно причисляли и жилой дом на Урсынове[10]. Косвенные потери, неизбежные в ходе гуманитарных бомбардировок. В конце концов: имеет же разумная бомба право на ошибку.
Существенным остается лишь настоящее. В котором нет места… счастью? Что-0то торчало где-то глубоко-глубоко, нечто вроде угрызения совести. А ты, Вагнер, права на счастье уже не имеешь. Даже если тебе кажется, что это не так. Для нее ты ничего не значишь. Это всего лишь мгновения забытья.
Он ускорил шаг.
Утро поднялось серое и туманное. Над Бугом вздымались испарения; мутная, несущая вымытый лесс вода поблескивала маслянистой поверхностью, которой не морщили порывы ветра. Только лишь за поваленными перекрытиями моста в Броке и заржавевшими столбами времененой переправы образовывались водовороты; поверхность воды морщили круги: следы охоты судаков. Уклейки выскакивали в воздух широким веером, сбегая от зубастых пастей речных хищников, блестя капельками ртути над волнами.