Он ложится. За стеной ветер кружит снежинки. Он здесь без малого полгода. Тем временем в Гиляне[43] собрали чайный лист, в Реште[44] с апельсиновых и лимонных деревьев собрали плоды, рыбаки засолили осетровую икру. Он закрывает глаза. Шесть утра: за дверью звякают бутылки с молоком. Семь: пахнет кипяченым молоком, цейлонским чаем, яичницей. Восемь: душ, газета, табак. Девять: скрип кресел, стрекот пишущих машинок, разговоры о пробках на дороге. Десять: речной жемчуг для Фарназ, подарок японского коллеги. Одиннадцать: горячий самовар, на столе сверкает новая партия рубинов. Двенадцать: «Амин-ага, я пошла на обед». Час: скворчание стейка, рука Фарназ над столом. Два: чашечка турецкого кофе. Три: короткий сон на диване в кабинете. Четыре: запах свежих чернил на новом контракте. Пять: скрип кресел, урчание моторов, тишина. Шесть: набор «Лего» для Парвиза, Барби для Ширин, орхидея для Фарназ. Семь: коньяк перед ужином, по телу разливается тепло. Восемь: запах тлеющих углей, сочный кебаб. Девять, десять: кино. Одиннадцать: пора спать! Двенадцать: стакан кипяченого молока. Час: запах лосьона Фарназ — цветы апельсина.
Два, три, четыре, пять: крепкий сон человека, не ведающего, что часы его сочтены.
— Брат Амин, время обеда.
Он открывает глаза. В полумраке камеры глаз охранника не разглядеть. Однако сейчас день, и он решает, что перед ним Хосейн.
Охранник склоняется, обхватывает Исаака за плечи, помогает сесть.
— Как держишься, брат? — спрашивает он.
Исаак растирает лицо ладонями.
— Брат, — говорит Хосейн, — ты поплачь. Сразу полегчает.
— Не могу. Слезы высохли.
— Тогда хоть поешь. Завтра — душ. Принесу тебе чистых бинтов.
— Спасибо!
— А теперь ешь.
Из-за снегопада и израненных ног его не выводят на прогулку. Он сидит на матрасе, ноги обернуты нарезанным на полоски сношенным исподним, его принес Хосейн. Хосейн тут же, рядом.
— Значит, они и с тобой так. Очень жаль. Ты мне нравишься, брат. Ты человек порядочный, хоть и жил не так, как надо.
Исаак снова слышит шаги над головой.
— Брат, это чудится, — спрашивает он, — или наверху и впрямь бегает ребенок?
— Да нет, не чудится. Это мальчуган Мохсена.
— Зачем Мохсен приводит ребенка в такое место?
— Очень гордится сыном. Видишь ли, Мохсен просидел не один год в этой тюрьме, его пытали саваковцы. У него нет пальца — заметил? И это еще что! Он думал, что у него не может быть детей.
Так, значит, мальчуган — чудо, свидетельство веры. И тем, что он приводит сына в тюрьму, позволяет ему бегать по тюрьме без присмотра, Мохсен словно говорит себе и всем-всем: «Что Богу нравится, с тем и морозу не справиться».
— Мохсен не злодей, — говорит Хосейн. — Может, после всего, что с тобой было, тебе трудно в это поверить. И все-таки Мохсен не злодей.
Исаак смотрит в окно. Все утро там по снегу сновали взад-вперед ботинки с хорошо заметным красным пятном над левой подошвой. Кажется, ботинки прошли мимо окна пять раз, впрочем, может, он и ошибается.
— Что ж, брат, — говорит Хосейн, — мне пора. А ты верь, что все образуется. Верь.
Каждый, кто попадает в беду, думает Исаак, в глубине души верит, что все образуется. Каждый считает, что он особенный, а раз так, самое ужасное его минует. Интересно, во что он должен верить? Что он заслуживает лучшей участи, чем другие? Что Рамина, такого молодого, могли застрелить, а его, Исаака Амина, выпустят на свободу? Смех, да и только: он сидит в тюрьме потому, что его религия стала для него не спасением, а причиной бедствий. Почему он должен нести это бремя, ведь до сих пор он не соблюдал предписаний веры и считал, что религиозные праздники нужны лишь для того, чтобы собрать вместе всех членов семьи?
— Почему меня назвали Исааком? — спросил он однажды у матери.
— Исаак был сыном Авраама, — ответила она. — И не просто сыном, а воздаянием Аврааму за веру его.
Он посмотрел на мать — повязав голову платком, чтобы волосы не лезли в глаза, она стояла у плиты, помешивала тушеное мясо — и спросил:
— Почему тогда у тебя, папы, Джавада, Шахлы — у всех обычные имена? Почему только у меня еврейское имя?
Мать присела рядом с ним на корточки: