— Это страница из книги?
— Да. Из «Шахнаме» — «Книги царей» Фирдоуси[45]. С десятого века, с тех пор как Фирдоуси написал поэму, она разошлась во множестве вариантов. Этот создан в шестнадцатом веке для шаха Тахмаспа[46]. Изначально в ней было почти триста миниатюр лучших художников того времени: Султана Мухаммада, Мирзы Али, Абдольсамада…
— Мой сын в школе играл в театральном кружке — они ставили сценки из «Шахнаме», — она вспоминает, как Парвиз учил поэму и порой даже отвечал ей цитатами, чем немало смешил ее.
— Теперь «Шахнаме» в школе не преподают. И все же ее надо читать, чтобы понять, какой великой была наша нация.
Фарназ оглядывается. Женщина, разглядывающая фарфор, косится на них.
— Осторожнее, — шепчет Фарназ. — Не ровен час, кто услышит.
— Вы правы, — он понижает голос. — Но, знаете ли, Амин-ханом, меня довели до того, что порой кричать хочется.
Фарназ кивает. На нее временами тоже накатывает гнев, но она понимает: нельзя давать себе воли, хотя иногда сдержаться не удается, притом в самый неподходящий момент.
— Расскажите еще о миниатюре, — говорит она. — Почему эту страницу вырвали?
— История довольно печальная. В 1962-м книгу купил американский коллекционер, этот тип ничтоже сумняшеся разорвал книгу и распродавал страницы по одной. Некоторые миниатюры попали в нью-йоркский музей, другие разошлись по частным коллекциям.
Фарназ смотрит на осиротелую страницу, чьи товарки разбрелись по всему свету, одну приютил музей, другую запер в застекленном шкафчике европейский или американский коллекционер, изредка достающий ее и разглядывающий в полумраке кабинета с гордостью собственника — чем не колонизатор девятнадцатого века, награбивший восточные древности.
— Есть ли надежда когда-нибудь собрать книгу воедино?
— Едва ли. Многие миниатюры в руках американцев пришли в негодность. Что до остальных — как знать, все возможно.
Миниатюра — тонкие, четкие линии, золото и багрянец одеяний придворных, густая синь мозаичного пола, на нем убитый сын шаха, рядом с ним щит и меч — напоминает ей о прежней жизни, она рада, что будет обладать ею, пусть и недолго. Она спрячет миниатюру в шкаф между рубашками, галстуками и прочими вещами Исаака.
— Я смотрю, она вам понравилась, — говорит антиквар.
— Да, очень.
Антиквар уходит в глубину лавки, наливает стаканчик чаю. Фарназ замечает, что женщина ушла.
— Может, выпьете чаю, Амин-ханом?
— Нет, спасибо. Мне пора.
— Хорошо. Только обещайте, что вернете миниатюру прежде, чем покинете страну, — говорит он. — Однажды и вы уедете — я знаю.
— Конечно, верну! Но с чего вы взяли, что я уеду?
— Хотите, назовите это чутьем. Я называю это статистикой.
— Возможно, вы правы. В любом случае спасибо вам. Вы очень щедры — разрешаете держать у себя такую вещь.
Он стоит в глубине магазина, солнце светит ему в лицо, вокруг плавают пылинки.
— Какая там щедрость, — говорит он. — Просто я устал. Одной ценностью в лавке меньше — одной заботой меньше. К тому же я уверен, моя миниатюра — в хороших руках.
— Спасибо.
Дома ее уже дожидается мать Исаака.
— Афшин-ханом, как поживаете? Все ли в порядке?
— Фарназ, доченька, что тебе сказать? Хаким болен. Врачи говорят, ему осталось жить всего несколько месяцев. — Она промокает глаза скомканной салфеткой.
— Почки?
— Да. Он совсем плох — его не узнать. Пожелтел, ноги раздулись — прямо как шины, когда их накачают. — Она смотрит в окно, голова у нее трясется. — Не знаю, выдержу ли я — потерять разом и мужа, и сына.
— Исаака мы еще не потеряли, — говорит Фарназ, хотя не очень-то в это верит.
Старуха кивает, вытирает глаза.
— Афшин-ханом, вам сейчас нелегко. Жаль, что я не смогла вам помочь, я была занята…
— Знаю, знаю, азиз! Да я ничего от тебя и не требую. А вот дочь меня огорчила. Я позвонила — рассказать ей про отца, а она мне: сейчас не могу говорить — какая-то у нее незадача с сумкой. Ты подумай только — с сумкой! Вот что ее волнует. Суть в том, что одна женщина поехала в Париж, и Шахла дала ей несколько тысяч долларов, чтобы та купила ей сумку. Ну а женщина деньги взяла, а сумку не прислала…
Хабибе вносит поднос с чаем и сластями.
— Ханом, забрать Ширин из школы?
— Да, Хабибе, будь так добра.
Теперь, когда она знает, что Хабибе кольцо не брала, их отношения наладились. К тому же она зря заподозрила прислугу и теперь чувствует себя виноватой. С тех пор как между ними произошла размолвка, обе стали осторожнее в словах — так, ступая босыми ногами, обходят осколки стекла. Между ними установилось негласное перемирие, каждая — про себя — извинилась перед другой, но не более того.