Через несколько часов лошадей останавливают, и они спешиваются на буйно заросшем поле. У него затекла спина, держа за руку Ширин, он продирается через стебли высотой в человеческий рост, ищет Фарназ. При виде жены его охватывает давно забытое ощущение счастья.
Они долго продвигаются впотьмах. В отдалении кружась, как карусель, мерцают патрульные огни.
— Вон там Турция, — время от времени повторяет Мансур. — Надо идти на эти огни.
Однако цель, как кажется Исааку, ближе не становится, и он уже начинает беспокоиться, удастся ли им перейти границу до рассвета. Он сжимает закоченевшую руку жены, не спускает глаз с дочери — она в нескольких метрах впереди, ее ведет Мансур-ага. Они идут по еле заметной тропке, стараясь ступать как можно тише. Время от времени они перешептываются, пересчитывают друг дружку по головам, проверяют — не отстал ли кто. Беременная женщина плетется в самом хвосте.
Исаак думает о городах, которые их ожидают — Анкаре, Стамбуле, Женеве, Нью-Йорке, и о тех, что он оставил позади: Тегеране, где его дом, в котором теперь нет следов их жизни; Рамсере, вечно затянутом туманом на берегу Каспия; Исфахане с голубыми куполами; Йезде, где кирпичные дома вдоль улиц укрывают жителей от жары днем и холода пустыни ночью и где зороастрийцы поддерживают в сосуде с маслом вечный огонь; любимом Ширазе, где он проводил каждое лето, где узнал поэзию и Фарназ, где у мавзолеев средневековых поэтов Хафиза и Саади[68] читал стихи и мечтал стать поэтом. Иногда прохожие просили погадать по томику Хафиза, с которым он не расставался, и Исаак — в молодости он и сам верил, что так можно узнать судьбу, — им не отказывал. «Что вас беспокоит?» — спрашивал он. И ему отвечали: «Больная мать, умирающий отец, опостылевшая работа, бедность, зашедший в тупик брак». Чаще узнать судьбу хотели люди, чем-то угнетенные. Исаак открывал сборник Хафиза, читал первое попавшееся на глаза стихотворение, и они верили, что оно содержит ответ: «О колесо судьбы, чудны твои дела: чье имя гордое теперь сгорит дотла?» или «Не стоит даже счастье всей земли мгновения, исполненного боли»[69]. А с началом сентября Исаак паковал чемодан и уезжал в Тегеран, зная, что через восемь месяцев снова вернется. Тогда он был уверен, что вернется в Шираз, не то что сейчас, в этом сентябре.
На рассвете они добираются до турецкой деревушки. Беглецы гуськом, один за другим проходят во времянку — в ней всего одна, совершенно пустая комната. Они садятся на пол, каждый молча думает о своем. Глядя на мужчину в белом костюме, Исаак улыбается: его костюм запылен, заляпан грязью. Мужчина кивает и улыбается в ответ, показывает большой палец. Как думаете, в моем возрасте смешно надеяться начать жизнь сначала? Однако надежда достичь земли, где текут молоко и мед, придает нам сил, верно? Последней приходит беременная женщина, она держится за живот. Ей освобождают место — им больше нечего ей предложить. Сидя на голом полу рядом с женой и дочерью, Исаак думает о матери, оставленной по ту сторону границы в полном одиночестве.
В деревне их сажают на грузовик, и через несколько часов они уже в Анкаре, где им нужно пересесть на автобус до Стамбула. Утро прохладное, солнечное, ветерок раздувает белые занавески. В одном окне через улицу женщина выбивает ковер, в другом поливает анемоны. И здесь жизнь идет своим чередом, думает Исаак, точно так же, как в соседнем городке и в городке подальше. И здесь людям нравится горячий кофе, прохладный ветерок, чистые простыни и любовь.
Ему предстоит договориться, чтобы им поставили в паспортах липовые въездные штампы, позаботиться о визах в Швейцарию и Америку. В Женеве — там их первая остановка — Исаак посетит банк, снимет со счета то, что осталось от заработанных за всю жизнь денег, и, само собой разумеется, наведается к Шахле и Кейвану: они, конечно, уже присмотрели себе квартирку, может, даже с видом на собор Святого Петра или на Женевское озеро, где они смогут посмотреть регату, которую тут проводят каждую весну. Прилетев в Нью-Йорк, они обсудят с Парвизом план действий — на недели, месяцы, годы вперед.