Наконец день закончился. Изначально серый, к концу он посерел еще больше: небо, снег, лица, душевное состояние – все стало темно-серым. Мы снова погрузились в старые, удручающие, тускло освещенные вагоны, ожидавшие нас, повалились на неудобные зеленые сиденья, и никто не произнес ни слова, пока мы не отъехали на несколько миль.
Когда же молчание было нарушено, то все разговоры вертелись вокруг программ летной подготовки, армейского братства, требований к призывникам, тщеты девонской жизни и того, что у нас не будет военных историй, которые можно было бы рассказывать внукам; мы строили предположения о том, сколько может продлиться война, и возмущались тому, что в такое время приходится изучать мертвые языки.
А вот Квакенбуш, воспользовавшись паузой в разговоре, объявил, что точно останется в Девоне до конца этого года, какие бы необдуманные поступки ни совершали другие, полоумные. Не встречая поддержки, он, тем не менее, распространялся о преимуществах программы физического закаливания Девонской школы и обладания ее аттестатом, о том, что базовое образование следует получать в положенное время и что лично он намерен пройти шаг за шагом весь путь до поступления в армию.
– Лично ты, – презрительно передразнил его кто-то.
– Да уж, ты у нас такой один, – добавил другой.
– А в какую армию ты намылился, Квакенбуш? К Муссолини?
– Не-е, он же краут[14].
– Он – краутский шпион.
– Сколько взрывчатки ты сегодня заложил под рельсы, Квакенбуш?
– А я думал, что всех Квакенбушей интернировали после Перл-Харбора.
На это Бринкер заметил:
– Его не нашли. Он спрятался под кустом и перестал квакать[15].
К концу дня мы все изнемогали от усталости.
Возвращаясь с вокзала в школу в сгущающихся сумерках, мы нагнали долговязую фигуру, скользившую вдоль улицы по заснеженной обочине.
– Вы только посмотрите на Лепеллье, – раздраженно начал Бринкер. – Что он о себе возомнил? Что он снежный человек?
– Он просто катался на лыжах по окрестностям, – перебил его я. Мне не хотелось, чтобы все нервное напряжение сегодняшнего дня обрушилось на Чумного. – Ну как, нашел плотину? – спросил я его, когда мы поравнялись.
Он медленно повернул голову, не останавливаясь, продолжая поочередно отталкиваться то одной, то другой палкой и продвигая вперед то одну лыжу, то другую, работая ритмично, но слабо, без размаха, как самодельный маломощный поршневой двигатель.
– А ты знаешь, да, нашел. – Он расплылся в улыбке, словно бы предназначавшейся не одному мне, но всем, кто готов был разделить с ним эту радость. – И на нее действительно интересно было посмотреть. Я сделал несколько снимков. Если они получились, я принесу и покажу их тебе.
– Что за плотина? – поинтересовался у меня Бринкер.
– Это… ну, маленькая плотина, которую он когда-то видел, она находится выше по реке.
– Я не знаю никакой плотины на реке.
– Ну она стоит не на самом Девоне, а на одном из… притоков.
– Притоки?! У Девона?
– Да так, знаешь, маленький ручеек.
Он в недоумении сдвинул брови.
– И что представляет собой эта плотина?
– Ну-у… – Полуправдой его все равно с толку было не сбить, поэтому я признался: – Это бобровая плотина.
Под тяжестью этой новости у Бринкера опустились плечи.
– Вот где нужно прятаться, когда в мире идет война. В школе для фотографов, снимающих бобровые плотины.
– А сам бобр так и не показался, – вставил Чумной.
Бринкер не спеша повернулся к нему и издевательски воскликнул:
– Что ты говоришь?!
– Ага. Наверное, я подбирался неуклюже, он услышал и испугался.
– Ну что ж. – Нарочито сочувственный тон Бринкера подразумевал величайшую иронию. – Ничего не поделаешь.
– Да, – согласился Чумной после задумчивой паузы. – Ничего не поделаешь.
– Ничего не поделаешь: мы пришли, – сказал я, подталкивая Бринкера за угол, куда сворачивала дорожка, ведущая к его спальному корпусу. – Пока, Чумной. Я рад, что ты ее отыскал.
– А как у вас день прошел? – крикнул он нам вслед. – Как потрудились?
– Как олени во время гона, – рявкнул в ответ Бринкер. – Это была сплошная зимняя сказка. – И процедил через уголок губ, только для меня: – Здесь все если не уклоняющиеся от службы крауты, так… – презрительная нотка в его голосе превратила следующее слово в ругательство: – на-ту-ра-листы! – Он взволнованно схватил меня за руку: – Все, с меня хватит. Записываюсь в армию. Завтра же.
При этих его словах я страшно возбудился. Это стало логической кульминацией неудачного дня и всего расхлябанного девонского семестра. Наверное, я уже давно ждал, чтобы кто-нибудь произнес их и заставил меня самого задуматься о решительном шаге.
14
Американское сленговое слово, кличка, обозначающая немца, сокращение от немецкого слова Sauerkraut, обозначающего немецкое национальное блюдо – квашеную капусту.