– Ну что ж, думаю, теперь мы сможем разгромить гитлерюгенд[22], вышедший в однодневный поход, – заметил он.
Все рассмеялись. На обратном пути в спорткомплекс он сказал:
– Хорошая была битва. Очень веселая, ты согласен?
Спустя несколько часов мне пришло в голову спросить у него:
– А ты думаешь, тебе можно принимать участие в подобных битвах? Ведь твоя нога…
– Стэнпоул говорил что-то насчет того, чтобы я больше не падал, но я очень осторожен.
– Господи, не хватало тебе снова ее сломать!
– Нет, конечно же, я больше ее не сломаю. Разве кость не становится крепче в том месте, где она срослась после перелома?
– Да, наверное.
– Я тоже так считаю. Я даже чувствую, как она становится крепче.
– Думаешь, это можно почувствовать?
– Да, я так думаю.
– Слава богу.
– Что?
– Я сказал, что это очень хорошо.
– Да, конечно. Уверен, что это хорошо.
Тем вечером после ужина Бринкер явился к нам с очередным официальным визитом. К концу учебного года наша комната имела обшарпанный вид места, где два человека слишком долго жили, не обращая никакого внимания на то, что их окружает. Наши койки под красно-коричневыми хлопковыми покрывалами, стоявшие у противоположных стен, были продавлены. Стены, далеко не такие белые, как положено, отражали наши забытые теперь интересы: над койкой Финни были скотчем приклеены газетные фотографии встречи Рузвельта и Черчилля («Это два самых важных старика, – объяснял он, – которые собрались, чтобы придумать, что врать нам о войне дальше»). Я над своей постелью давным-давно пришпилил картинки, которые были призваны явить миру наглую ложь о моем происхождении, – слезливо-романтичные виды плантаторских усадеб, поросшие мхом деревья под луной, лениво извивающиеся между негритянскими лачугами пыльные дороги. Когда меня спрашивали о них, я изображал акцент, свойственный жителям города, расположенного тремя штатами южнее моего родного, и, не утверждая этого прямо, давал понять, что это мое старое родовое гнездо. Но к настоящему времени у меня уже не было нужды в этой живописно-фальшивой самобытности; я обрел ощущение своего собственного реального веса и достоинства, набрался нового опыта и повзрослел.
– Как Чумной? – поинтересовался Бринкер, входя.
– Да, – подхватил Финеас, – я тоже хотел об этом спросить.
– Чумной? Ну, он… он в отпуске. – Однако собственное отвращение к тому, что я вводил людей в заблуждение, уже не давало мне покоя. – По правде говоря, он в самоволке, просто удрал.
– Чумной?! – одновременно воскликнули оба.
– Да. – Я пожал плечами. – Чумной. Он больше не тот крольчонок, которого мы знали.
– Никто не может так измениться, – сказал Бринкер своим недавно приобретенным безапелляционным тоном.
– Бьюсь об заклад, что ему просто не понравилось в армии, – сказал Финни. – Да и чему там нравиться? Какой в ней смысл?
– Финеас, – с достоинством произнес Бринкер, – пожалуйста, избавь нас на этот раз от своих инфантильных лекций о международном положении. – И, обращаясь ко мне, добавил: – Ему просто было страшно там оставаться, да?
Я прищурился, как будто глубоко задумался над ответом, и наконец сказал:
– Да, думаю, можно и так сказать.
– Он запаниковал.
Эту реплику я оставил без ответа.
– У него, наверное, крыша съехала, если он это сделал, – энергично заявил Бринкер. – Держу пари, он просто спятил, да? Вот что случилось. Чумной обнаружил, что армия – это для него слишком. Я слышал о таких парнях. Наступает момент, когда они утром не встают с постели вместе со всеми, а просто лежат и плачут. Спорим, что с Чумным произошло нечто подобное. – Он посмотрел на меня. – Я прав?
– Да. Прав.
Бринкер так энергично, с таким энтузиазмом добивался правды, что я выдал ее ему без особых колебаний. И как только Бринкер ее получил, он разразился причитаниями:
– Черт бы меня побрал! Будь я проклят! Старина Чумной. Тихий добрый Чумной. Безответный старина Чумной из Вермонта. Он же совершенно не приспособлен ни к какой борьбе. Должен же был кто-то понять это, когда он собрался записываться в армию. Бедняга Чумной. Как он себя ведет?
– Много плачет.
– О господи. Что за напасть на наш класс! Еще и июнь не наступил, а у нас уже двое вне игры.
– Двое?
Бринкер на секунду замялся.
– Ну, еще же Финни.
– Да, – согласился Финни своим самым глубоким и самым музыкальным голосом, – еще и я.
– Финни не вне игры, – сказал я.
– Конечно, вне.
– Да, я вне игры, – подтвердил Финни.
– Было бы вне чего быть! – Я постарался, чтобы выражение моего лица соответствовало задушевности голоса. – Это же не война, а просто жульничество, сварганенное старичьем… – Произнося свою тираду, я не сводил глаз с Финни, но у меня быстро кончился заряд. Я ожидал, что он подхватит мои слова, привычно развернет историю о государственных деятелях-заговорщиках и обманутой публике, повторит свою знаменитую шутку, поддаст миру под зад. Но он сидел, упершись локтями в колени и глядя в пол. Потом он поднял свои широко расставленные глаза, улыбка вспыхнула и тут же потухла на его лице, и он тихо пробормотал: