Если Вы, действительно, обошли все помещения и если Вы, действительно, знаете, что больше ничего нигде не хранится между досок, между рам и проч, и т. п., то Вы составьте акт по этому поводу с комиссией, в котором так и напишите, что Вы, Я. И. Шурыгин, ручаетесь, что больше нигде экспонатов нет и не может быть, как это Вы недавно сделали в отношении двух громадных картин Василия Великого и Григория Богослова. Но помните, что этот акт очень для Вас ответственен, а потому прошу ещё раз всё хорошенько осмотреть»194.
Письма эти красноречиво говорят о том беспорядке, который царствовал в музее. Да и могло ли быть иначе, когда на бланке директора Музея истории религии типографским способом обозначен адрес, казалось бы, музея: Москва, Большой Кисловский переулок (после смерти Семашко переименованный в улицу Семашко), дом 5, кв. 2. В действительности это домашний адрес В. Д. Бонч-Бруевича, и руководил он музеем, находясь от него очень далеко. Конечно, у Владимира Дмитриевича было много общественной работы, и даже по договорённости с Академией наук ему вменялось затрачивать на нужды музея не более 50 часов в месяц. Но... поэтому и терялись метеориты или трофейные картины из Государственного Берлинского музея, стоимостью в два миллиона рублей — они могли лежать в сыром подвале и «сохраняться» до полного уничтожения.
Но были и находки. Так, после разноса Я. И. Шурыгина картины художника Шебуева «Василий Великий» и «Григорий Богослов», написанные мастером ещё в период строительства Казанского собора, нашлись на полках под щитами довоенной экспозиции.
Следует отметить и радостные находки для церкви: «Посылаю мною подписанные два экземпляра акта № 9/4 от 11 марта 1954 года на выдачу Загорскому Государственному историко-художественному музею-заповеднику Саккоса, взятого у них ЦАМом на временное хранение».
А вот надеяться на нахождение епитрахили преподобного Серафима вряд ли приходится — в мае 1954 года на киностудию «Ленфильм» было передано 350 предметов церковного облачения: фелоней, стихарей, саккосов и более пятидесяти епитрахилей.
Незадолго до своей кончины Бонч-Бруевич обращается в письме от 9 февраля 1955 года к заведующему фондами и своему заместителю по научной работе Михаилу Шахновичу[166]: «А Вам надо озаботиться и составить комиссию, которая систематически осмотрела бы решительно все помещения в Музее с подвалов до чердаков. Кстати: записана ли скульптура Антокольского Александр III во все книги, оформлена ли она, а также в подвале у Вас хранятся мощи и самая изумительная моща — мумифицированный труп мошенника. Всё это оформлено ли у нас, как музейные экспонаты? Если нет — всё это надо оформить и чем скорее, тем лучше. На все эти вопросы как можно скорей дайте мне ясный и точный ответ»195.
До какой степени удалось восстановить порядок в музее, судить сложно — В. Д. Бонч-Бруевич умер 14 июля 1955 года, и архив его на этом замолчал. Следует направить поиски в архив Музея истории, в котором может быть ещё много интересного. Как сказал Бонч-Бруевич: «Государственный Исторический музей, Музей революции и Московский краеведческий музей уже сдали очень большие и ценные собрания материалов по тематике нашего Музея так же, как и Главное Архивное Управление МВД СССР, выделяющее для нашего Музея из своих фондов архивы, представляющие значение и интерес для нашего Музея». Можно надеяться, что эти материалы сохранились и среди бумаг будут найдены новые крупицы правды, интересные для всех интересующихся биографией преподобного Серафима Саровского.
166