— Мария Ивановна, поживём ли мы ещё спокойно?
— Поживём.
— Сколько?
— Три месяца!
Начальство уехало. Всё как будто бы пошло опять своим чередом. Прожили мы ровно три месяца, и под Рождество Пресвятой Богородицы 7/20 сентября 1927 г. нам предложили уйти из монастыря. Всё это лето монастырская жизнь днём проходила как будто бы своим обычным порядком, но как только начиналась ночь, откуда-то являлись совы, садились на крыши корпусов, и весь монастырь наполняли своим зловещим криком. И так было каждую ночь. Как только объявили разгон, совы куда-то делись.
В то время жили у нас в ссылке двое владык: архиепископ Зиновий Тамбовский и епископ Серафим Дмитровский[168]. В самый праздник Рождества Богородицы Вл[адыка] Зиновий служил обедню в храме Рождества Богородицы. Певчие запели запричастный: стихиру “Днесь, иже на разумных престолехпочиваяй Бог...”, и не смогли дальше петь. Все плакали, и вся церковь плакала.
Владыка Серафим служил обедню в Соборе. После обедни он сказал проповедь, что сейчас каждой из нас поднесена чаша, но кто как её примет. Кто только к губам поднесёт, кто выпьет четверть, кто половину, а кто и всю до дна. Также он говорил, что в монастыре все мы горели одной большой свечей, а теперь разделяемся каждая своей отдельной свечечкой.
В следующую ночь оба владыки, м. Игумения[169], благочинные и некоторые старшие сёстры были арестованы и отправлены в Нижний Новгород, а оттуда в Москву, где их освободили и предложили выбрать место жительства.
После этого до праздника Воздвижения службы в храмах ещё продолжались. Последняя служба была на Воздвижение, всенощная и обедня в храме Всех Скорбящих Радости.
После обедни певчие запели, как обычно в Прощёное воскресенье, “Плач Адама”. Все сёстры прощались. Вся церковь плакала.
В Сарове монахи ушли в понедельник 4-й недели Поста, а мы на другой день Воздвиженья. Тем и другим был вынесен Крест»199.
Игуменья Александра (Траковская), наблюдая за событиями, происходящими в Саровской пустыни, и предчувствуя надвигающиеся на Дивеевскую обитель всё более жёсткие репрессии, начала готовиться к закрытию монастыря. «Желая спасти святыни, она раздавала особо близким людям иконы, кусочки камня, на котором молился старец, частицы его одежды и мантии. Но икону “Умиление” — в молитве перед ней преставился ко Господу батюшка Серафим, — его личные вещи, частички мощей настоятельница оставила у себя до 1927 года, пока однажды не получила от Бога особое вразумление. Уложив всё это в телегу и закрыв чем-то, не привлекающим внимания, она отправила подводу в Муром со своими послушницами, переодетыми в крестьянские платья. По дороге им встретились представители власти, ехавшие, как выяснилось потом, закрывать монастырь, но, милостью Божией, подводу они не остановили»200.
После закрытия монастыря Дивеевские сёстры разошлись по окрестным сёлам и деревням, в Арзамас, Нижний Новгород и Москву. В день закрытия обители 21 сентября 1927 года была арестована матушка игуменья Александра и проживавшие в монастыре на положении ссыльных владыки Зиновий (Дроздов) и Серафим (Звездинский), которым была назначена новая ссылка — за пределами Нижегородской губернии. Матушка Александра и владыка Зиновий выбрали для себя местом ссылки провинциальный город Муром, в который постепенно стали собираться Дивеевские сёстры. Игуменья с ближайшими помощницами купила деревянный дом, находившийся рядом с западной стеной Благовещенского монастыря, который на долгие годы стал негласным Дивеевским подворьем. Стараниями сотрудников Православного Свято-Тихоновского богословского университета установлено 65 имён[170] подвижниц Дивеевской обители, которые неукоснительно продолжали служить Господу на новом месте жительства.
«Тайный Дивеевский монастырь существовал в условиях советского режима, не теряя связи с легальными формами церковной жизни того времени: дивеевские монахини не только открыто посещали богослужения, но... пели на клиросе, алтарничали, шили облачения, снабжали священство необходимыми богослужебными книгами. В то же время эта видимая жизнь не означала духовного компромисса с безбожной властью и была только верхушкой таинственной жизни четвёртого удела Богородицы, сохранённого вопреки всему заступничеством его Небесной Игуменьи и подвигом его насельниц. Стоит указать и на уникальность этого опыта: ни Лавра, ни Оптина, ни иной какой-либо из крупных русских монастырей, насколько известно, не продлил подобным образом свою жизнь после закрытия. Уникален также как сам факт сохранности Дивеевских святынь, так и то, что хотя сведения о тайном монастыре у власти были, он не был окончательно разогнан и уничтожен... Иными словами: Дивеевские монахини столько же хранили святыни, сколько святыни хранили их»201.
168
169
170
По списку «Дивеевские сёстры, скончавшиеся в Муроме», который составила мать Серафима (Булгакова), значится 41 имя (архив автора).