Сердце так и оторвалось у меня, хожу уж и я сама не своя точно, глаз с нее не спускаю. Пришла ночь, сидит дома, на другой день расхорошая-хорошая встала и пообедала с нами. Отлегло у меня. «Ну, — думаю, — слава тебе Господи, угомонилась». Да уж не помню зачем и вышла в чулан. Прихожу, а уж ее и нет. Так во мне сердце-то и упало. «Где она это? — думаю. Как бы еще чего не наделала!» Тороплюсь, собираюсь идти разыскивать, а ко мне уж бегут навстречу. «Что ты, — говорят, — делаешь то? Что безумная-то твоя дура наделала? И не знаешь? Ведь она владыку-то по щеке ударила». Так я и обмерла. Ничего не соображу даже. «Вот, — говорят, — теперь в сумасшедший дом ее, да и тебе-то беда будет. И тебя к ответу». «Господи! — говорю. Да я — то причем с ней? Ведь не пятилетняя она, не на руках мне носить да караулить ее».
Горе страшное взяло меня, так-то мне тяжело да тошно, сил моих нет. И горько-прегорько заплакала я. Она и идет.
— Побойся ты Бога, что, — говорю, — надурила ты? Ну виданное ли дело? Ведь и вправду люди говорят: в сумасшедший дом тебя засадят. Да и меня-то горькую за дурь-то твою так не оставят.
— Не была, — говорит, — в нем сроду, да и не буду. А так надо. Ничего и не будет.
— Да, — говорю, — говори.
Вот как все совершилось, едет от службы владыка на дрожках, а моя-то разумница на дороге сидит (и когда успела?), яйца катает, как раз после Пасхи вскоре все это было. Владыка-то, видно, хоть и послушал барина, да не был покоен, потому что (что правду-то таить?) не по-Божьему сделал дело-то. Увидел Пелагею Ивановну, видно, обрадовался и думал, не успокоит ли она его совесть, слез с дрожек-то, подошел к ней, просфору вынул. «Вот, — говорит, — раба Божья, тебе просфору моего служения». Она молча отвернулась, ему бы и уйти, видит, неладно, прямое дело. Кто им, блаженным-то, закон писал? На то они и блаженные. А он, знаешь, с другой стороны зашел и опять подает. Как она это встанет, выпрямится, да так-то грозно, и ударила его по щеке со словами: «Куда ты лезешь». Видно, правильно обличила, потому что владыка не только не прогневался, а смиренно подставил другую щеку, сказав: «Что ж? По-евангельски, бей и по другой».
— Будет с тебя и одной, — отвечала Пелагея Ивановна, и как бы ничего не сделала, словно не до нее дело, а так надо, опять стала яйца катать.
Уехал владыка, а мать-то Пелагеи Ивановны, Прасковья Ивановна, услыхав всю эту историю-то в Арзамасе, перепугалась, приехала к нам и говорит мне: «В сумасшедший дом, говорят, засадят; а вам-то с ней беда будет. Ее-то мне уж не жаль. Слыханное ли дело? Что наделала! Бог с ней, туда ей и дорога, а вот вас-то, голубушка вы моя, уж больно жаль. За нею, за дурою, ходила да радела».
Все это молча слушала Пелагея-то Ивановна да на эти ее слова-то и сказала: «Сроду там не была да никогда вовек и не буду. Ничего не будет». Что же? Ничего и вправду не было, а еще владыка-то, бывало, так почитает ее, что всегда справлялся, жива ли она. И что еще? Присылал ей и свое благословение и от нее просил себе святых молитв ее, даже и просфору раз прислал ей со странником и еще что-то в гостинец. Видно, уразумел он, что не по-Божески поступил и что справедливо, хотя безбоязненно и дерзновенно, обличила его блаженная раба Христова».
Так судит о поступке блаженной Пелагеи Ивановны достопочтенная Анна Герасимовна. Для более верного уразумения этого поступка мы приведем здесь слова приснопамятного первосвятителя Московского Филарета. В письме своем к высокопреосвященнейшему Исидору, митрополиту Санкт-Петербургскому, он между прочим писал: «Неправильное избрание Гликерии подтвердилось. Иоасаф открылся самым нелепым человеком. В общине сестер, простых и скромных, постепенно собрал себе партию, главой которой теперь Гликерия, и произвел разделение и смуты... После избрания Гликерии одна живущая в Дивееве и уважаемая всеми юродивая при народе ударила преосвященного Нектария в щеку»20. Эти слова приснопамятного первосвятителя Московского проливают ясный свет на поступок блаженной Пелагеи Ивановны. Поступок этот вызван был крайней несправедливостью в избрании Гликерии, не по общему желанию сестер, а по интригам и проискам Иоасафа. Поступок этот свидетельствовал о ревности по правде, явно нарушенной и попранной. Из рассказа Анны Герасимовны нельзя не видеть, что Пелагея Ивановна долго боролась сама с собою пред этим поступком своим, переносила тяжкую внутреннюю скорбь и перед самым поступком отворотилась от преосвященного, и все-таки решилась на этот поступок. Это, очевидно, не простая человеческая дерзость против архипастыря церкви, но именно ревность по правде, столь явно поруганной и попранной.
20
См. «Письма высокопреосвященного митрополита Филарета к Высочайшим особам и к другим важным лицам», где достаточно объяснены некоторые подробности дела.