– Куда я пойду? – изумленно спросил Илья. Он ожидал чего угодно – слез, воплей, проклятий, – но не этого.
– Тебе лучше знать. Собирались же вы с Маргиткой куда-то… – Голос Насти дрогнул, и Илья чуть не взвыл от стыда. Опустив голову к самым коленям, он смотрел не отрываясь на то, как широкий красный луч ползет по полу к его сапогам.
– Мой тебе совет, Илья, – бери девочку скорее, и езжайте, куда хотели… пока Митро не догадался ни о чем. Сам знаешь, что тогда будет. За детей не бойся – взрослые они.
– Как «не бойся»? – повысил он голос. – Это мои дети! Дашку замуж отдавать кто будет? И кто мальчишек прокормит? Ты? Или князь твой?
– Эк куда тебя понесло… – задумчиво сказала Настя.
– И понесло, да! А ты чего хотела? Видал я, как он на тебя, как кот на сметану, облизывался!.. – Илья чувствовал – пропадает, знал – не это сейчас надо говорить, не грозить надо Настьке, а в ногах у нее валяться. Но и постромки, и вожжи уже оборвались к чертям… – Избавиться от меня решила? Княгиней на старости лет устроиться захотела?! Думаешь, ему дети твои нужны? Думаешь, Дашка нужна? Думаешь, ты нужна?! Покрутит с тобой по старой памяти и выкинет за ненадобностью! Княгиня, леший бы тебя взял!
– Не кричи, Дашку разбудишь, – попросила Настя, и Илья умолк, тяжело дыша.
Голова его горела, в висках стучали молотки. Мысль была одна, отчетливая и ясная: доигрался. Понимая, что нужно как-то вылезать из тех дров, которых сам же и наломал, Илья поднялся с пола, подошел к жене. Растерянно спросил, глядя ей в затылок:
– Ну, куда я пойду, Настя? Что я – мальчишка сопливый? От тебя, от детей, от Дашки… Куда мне? Что цыгане скажут? И ты как собираешься жить?
– А о чем ты раньше думал? – почти сочувственно спросила она.
– Не знаю…
– А кому же знать, морэ? Мне? Или Маргитке? Хоть бы ты ее пожалел, девочка совсем голову потеряла… Не надо, Илья. Незачем. Послушай меня хоть раз в жизни – уходи.
– Не могу я так.
– Придется. Я тоже не могу. Терпеть этого больше не могу. Годы мои не те, чтобы из-за собственного мужа с девчонкой-пигалицей воевать. Может, ты еще прикажешь ей косы выдрать или глаза выцарапать? – Настя вдруг усмехнулась. – Да я этим и в молодости-то не занималась… А, наверно, зря: сейчас бы уже руку набила. Все, иди. И чтобы мне тебя не видеть больше. Знаешь… все-таки я так, как тебя, никого не любила.
– Настя, ради бога! Не пойду я никуда! Послушай меня, я…
– Уходи-и… – простонала Настя, зажмуриваясь, и Илья, наконец решившийся поднять взгляд, увидел, что она плачет. И плачет уже давно, потому что платочек в ее пальцах превратился в крошечный мокрый комок. – Уходи, проклятый, к девке своей! Убирайся! Кобель ненасытный, всю жизнь, всю кровь выпил из меня! Видеть я тебя уже не могу, понимаешь ты это?! Понимаешь или нет, вурдалак? Понимаешь, изверг?! Джа аври![60]
Дашка на кровати шевельнулась, прошептала что-то, и Настя умолкла, склонилась над ней.
Илья повернулся, вышел за дверь. Медленно спустился по лестнице в сени. Долго стоял в темноте, прислонившись спиной к сырым бревнам. Из-за двери залы слышались звуки рояля, звонкий голосок Анютки напевал знакомый романс:
Илья даже рассмеялся: до того к месту пришелся Анюткин романс, и до того все было плохо. И вздрогнул от неожиданности, когда сзади кто-то взял его за плечо. Он повернулся. На него обеспокоенно смотрел Митро.
– Морэ, что с тобой? Что ты, как с поминок? С Дашкой что-то, спаси бог?
– Нет. Слушай, Арапо, христа ради, отстань, – хрипло попросил Илья.
Меньше всего на свете ему сейчас хотелось с кем-либо разговаривать, а тем более – с Митро. Тот, видимо, понял это и, уже поднимаясь по лестнице, негромко сказал:
– Знаешь, что Варька твоя приехала? Табор встал за Рогожской, на второй версте. Сходил бы.
С минуту Илья стоял не двигаясь. Затем крепко, до боли, потер лицо ладонями, подумал о том, что выбирать ему не из чего, пнул ногой дверь и вышел на залитую закатным светом Живодерку.
В комнате Маргитки царил кавардак. Скрипучий комод был распахнут, и из него гроздьями свешивались платки и шали. На полу валялись черепки упавшего с окна цветочного горшка, и алые лепестки сломанной герани покрывали домотканый половик, словно брызги крови. По подоконнику были разбросаны мониста и серьги, тускло блестящие в косых лучах садящегося солнца, у порога кучей валялись атласные и шелковые платья, в углу лежала скомканная ротонда из чернобурки. Посреди этого разгрома на полу, схватившись руками за щеки, сидела хозяйка комнаты.