— Взгляд царя должен приводить подданных в трепет, иначе они будут думать о том, как занять его место. Нельзя быть царем с такими грустными глазами… В этой стране даже водопровод не удается построить без насилия, и молитвой его не заменишь! И как ты собирался править? Уговорами? На кого опираться? Вот твои двенадцать учеников… Двенадцать? — переспросил он, обращаясь к скрибе.
Тот кивнул, сверившись с записями.
— Двенадцать учеников — и все сбежали! Сбежали так резво, что даже люди Афрания пока не обнаружили место, где они укрылись. Ты собирался править, полагаясь на их помощь? Странный выбор…
— Один из них отрубил ухо моему рабу, Малху, — вставил слово Каиафа.
— Мне зачитали… — отмахнулся Пилат. — Сопротивление при аресте! Мне кажется, что отрезанное ухо не тянет на сопротивление при аресте! Да, Афраний?
Каиафа готов был поклясться, что начальник тайной стражи ухмыльнулся при этих словах прокуратора.
— Он не имел права носить меч, — добавил Пилат. — И уважаемый Афраний примерно накажет его, как найдет…
— Если найдет… — не сдержался первосвященник.
— Ни на секунду не сомневаюсь в способностях всадника Бурра, — произнес Пилат, нахмурясь и не скрывая угрозы в голосе. — Он найдет и накажет всех, кого надо найти и наказать. А кого надо найти и наказать, укажу ему я. Что скажешь, га-Ноцри? Твои ученики — они опасные люди? Стоит их наказать?
— Они никого не убили… — сказал га-Ноцри хрипловато.
Слышно было, что у него пересохло горло и слова выговаривались с трудом, словно были колючими.
— Просто пытались защитить меня от стражи первосвященника, игемон. Это я виновник драки, накажи меня…
— И не сомневайся. Накажу, — пообещал Пилат серьезно. — Но мне интересно знать, га-Ноцри… Если они собирались тебя защитить, то почему мечей было только два? Два меча на дюжину здоровых мужчин — не маловато ли? На что ты рассчитывал?
— Ни на что, игемон. Я не рассчитывал. Я надеялся.
Прокуратор пожал плечами.
— Я уже говорил, что не знаю, слишком умен ты или слишком глуп. Но… Какое это теперь имеет значение? Итак, — обратился он к Каиафе. — Что решил наш друг тетрарх?
Каиафа сделал полшага вперед.
— Он сказал, что не может судить своего брата, иудейского царя, игемон. Только Рим может.
Пилат искренне рассмеялся.
— А Рим в Ершалаиме — это я. Так вот откуда богатые одежды? Тетрарх умен. Определенно. Или случай с Окунающим научил его пользоваться чужими руками для сведения счетов? Ну, что ж… Иешуа по прозвищу га-Ноцри! Своей властью, данной императором Цезарем Тиберием, и от имени и по поручению народа Рима приговариваю тебя к смерти за содеянное по умыслу crimen laesas majestatis[42]. Damno capitis! Tribune, tolle in crucem hunc![43]
Игемон встал.
На лице Каиафы мелькнула хищная улыбка.
Афраний даже не пошевелился, глядя из-под капюшона на перешептывающихся стариков-книжников.
Скриба усердно скрипел стилом по пергаменту, записывая приговор.
Иешуа же невольно побледнел, когда левиты взяли его под руки, но потом, глядя в глаза прокуратору, утвердительно кивнул.
— Скажи мне, га-Ноцри, — обратился к нему Пилат, сходя с возвышения, на котором стояло рабочее кресло. — Ты действительно считаешь себя машиахом?
— Ты сказал, — ответил арестованный, и неожиданно улыбнулся странноватой кривой улыбкой. Искренне улыбнулся, и прокуратор, повидавший немало людей, которым он вынес смертный приговор, слегка оторопел. — Неважно, кем я себя считаю, игемон. Важно, кем меня считают люди.
Пилат недоуменно покачал головой.
— Странный народ…
Стража повела пленника к выходу, за ними потянулись старики-книжники, счастливые тем, что могут наконец-то покинуть дом язычника.
Каиафа поклонился Пилату в знак благодарности (глаза его светились довольством, борода победоносно топорщилась) и, пожелав хорошего дня, направился вслед за ними. У самого выхода левиты передали га-Ноцри римским солдатам. Игемон заметил, что руководит ими знакомый ему воин… ах, да! Лонгин! Свежеиспеченный центурион, тот самый, что помог ему при аресте Вар-Раввана.
Прокуратор повернулся к Афранию и сказал тихо, так, чтобы скриба не расслышал:
— Организуешь все, как просила Прокула. Я разрешаю.
— Хорошо, игемон, — отозвался начальник тайной полиции. — Я прослежу.
— Но не сразу, не сразу… — продолжил прокуратор. — Казнь — это всегда назидание. Я бы не стал их мучить, но так хочет Рим…
— Будет исполнено, игемон.
43
Damno capitis! Tribune, tolle in crucem hunc! — Приговариваю к смерти! Трибун, распни его на кресте!