А пока я стоял за оцеплением, в пяти шагах от женщины, за которую был готов отдать жизнь, в двадцати шагах от умирающего друга, смерть которого обрекала меня на проклятие. Стоял и смотрел, и каждый звук, каждый жест, каждая деталь, даже птицы, неподвижно висящие в небе, даже жук, ползущий по камню у моих ног, высекались навечно на камне моего сердца. Я, Иегуда, Проклятый, предатель, стоял и глядел, как солнце выжигает жизнь из Иешуа, как мухи сжирают его плоть.
У самого ц’лаба[48], на котором был распят га-Ноцри, сидели легионеры и играли в кости. Им было жарко, скучно, но они знали, что стоять в оцеплении еще хуже и радовались, что сегодня исполняют обязанности палачей. Солдаты бросали кости, а у их ног лежала одежда Иешуа, незнакомый мне богатый наряд — настоящее царское облачение. Бедра га-Ноцри прикрывала только окровавленная набедренная повязка. Ткань казалось живой — на тряпке, покрытой засохшей кровью, пировали сотни мух. Перебитые голени посинели и налились запекшейся черной кровью, осколки сломанных костей натягивали кожу изнутри.
Людей за оцеплением было меньше, чем роящихся вокруг него мух. Он умирал не только потому, что прокуратор приговорил его к смерти, не потому, что бросил вызов жрецам. Он умирал от равнодушия собственного народа, которому оказалась не нужна его жертва.
И когда он умирал, рядом не было никого из его талмидов[49]… Никого. Как легко рассеяли их. Как легко рассеяли нас.
Издевательская надпись на титлусе[50] над его головой — все, что осталось от его мечты: от коронации на Хермоне, от жарких молитв на Елеонской горе, от праведного гнева в Храме. На кресте и царь, и философ, и предатель, и машиах умирают одинаково. В петле тоже… Смерть ровняет всех.
Был девятый час дня, когда впавший в беспамятство Иешуа поднял голову и посмотрел на застывшее в небе солнце, затянутое легкой дымкой приближающегося хамсина и крикнул изо всех сил:
— Или! Или! Лава савахфани?[51]
Сил у Иешуа оставалось немного. Крик его прозвучал, словно стон. Он уже не видел никого из нас. Возможно, он даже не понимал, что с ним происходит. Вар-Равван, распятый на соседнем кресте, давно сошел с ума и распевал молитвы — слова путались, он то и дело запинался и начинал странно, по-лошадиному, трясти косматой головой. И смеяться. Гестас, казавшийся самым крепким в начале казни, уже хрипел и кашлял кровью. Легкие его не выдержали и он умирал. Речь шла не о часах — минутах. Кашель разрывал его изнутри, в легких хлюпала вода вперемешку с кровью. Но Всемогущий не благоволил к нему и не давал потерять сознание.
Счастлив был только Дисмас, который лишился чувств больше часа назад и с тех пор больше не возвращался в сознание. Он все еще дышал: грудь вздымалась, из приоткрытого рта вырывались хрипы, но не страдал. Страдала оболочка — истерзанная, прибитая коваными гвоздями к перекладинам, самого Дисмаса в ней уже не было.
Как ни странно, несколько человек из тех, что все еще ждали зрелища за оцеплением, в ответ на крик Иешуа рассмеялись. Один из них стоял неподалеку от меня — ремесленник с рябым лицом, низкорослый и лысоватый, несмотря на молодость.
— Что же ты не спасешь себя, машиах! — крикнул он. — Ты же спасал других, так помоги себе!
— Ты же собирался построить Храм в три дня! — присоединился к нему темноволосый верзила с рукой, перевязанной грязной тряпкой, и одутловатым лицом. — Сойди с креста, лжец!
Га-Ноцри мазнул мутным взглядом по вздрагивавшему от кашля Вар-Раввану и прохрипел едва слышно:
— Ц’мээт[52]…
Его никто не услышал, только Мириам, его жена, его женщина, каким-то чудом уловила этот шепот, больше похожий на предсмертный стон.
— Он хочет пить, центурион! — крикнула она и попыталась броситься к крестам, но другие женщины повисли на ней. — Он просит пить! Дайте ему воды!
В небе на юге отчетливо громыхало. Странный ветер, стелящийся по самой земле предшественник бури, крутил у ног центуриона крошечные вихри, но выше не поднимался.
Лицо центуриона было красным. Я даже различал на висках засохшие потеки пота.
50
Титлус (лат) — табличка, прибиваемая на крест во время казни через распятие, с указанием провинностей казнимого.