Это не паника, подумал Иегуда, я ничего не боюсь. Я не боюсь за себя… Кому какое дело? Этот город полон шпионами и доносчиками. Это их город, это их праздник… Евреи следят друг за другом, доносят друг на друга, убивают друг друга… Все они верят в Яхве, все обрезаны в жертву ему и исполняют Закон Мозеса, кто и как может. Но нет между ними мира на этой земле. Вот потому и правит здесь враг — Рим. Divideetimpera.[25] Одни из нас бунтуют против захватчиков, другие наслаждаются благами, которые дают им римляне, третьи всей душой принимают римский образ жизни, четвертые просто хотят, чтобы их не трогали, пятые — фанатичны настолько, что сам Неназываемый удивлен тем, как они понимают его слова.
Я пришел не в тайную службу прокуратора, не Афраний говорил со мной и будет платить мне за предательство римскими динариями. Мне заплатят иудеи, такие же как я и га-Ноцри, заплатят сиклями[26] — ведь в доме праведного нет места монетам с человеческим ликом на аверсе. Иудеи заплатят иудею за предательство иудея иудейскими деньгами. Ради чего га-Ноцри отдает себя на заклание? Кто услышит о его жертве? Кому она нужна? Разве что римлянам, которые снова загребут жар чужими руками и распнут равви на потеху тем, ради кого он обрекает себя на смерть. Даже крест, позорный крест, к которому его прибьют, будет сделан руками соотечественников. Даже гвозди, которые пронзят его плоть, будут выкованы ремесленниками-иудеями. Римская власть только огласит приговор, а римские солдаты проследят за порядком его исполнения. Все остальное сделаем мы… Сами мы…
Лязгнул засов.
Створки двери мягко и бесшумно повернулись на хорошо смазанных бронзовых петлях. Из дома на улицу хлынул поток теплого света, залил ступени, на которых сидел Иегуда, выплеснулся на мостовую… Иегуда увидел свою тень — непроницаемо черную, длинную, протянувшуюся, словно указующий перст великана — от света во тьму. Увидел и едва не завыл он отчаяния.
Он укусил себя за запястье. Сильно. Так, что почувствовал на губах соленый вкус крови.
— Эй, человек!
Голос Малха прозвучал над его головой.
Иегуда медленно встал, и тень выросла вместе с ним, прорезав двор первосвященнического дома от крыльца до самых ворот.
— Войди вовнутрь, мой хозяин хочет услышать тебя.
Лицо раба по-прежнему ничего не выражало. Маленькие черные глаза спокойно, оценивающе глядели на гостя. Лысый череп поблескивал от факельных сполохов. Теперь за Малхом стояли два левита-стражника[27], без мечей, но с дубинками из орехового дерева в руках.
Иегуда переступил порог дома и последовал за рабом, не произнеся ни слова. Левиты шли позади него, готовые в любой момент броситься на загривок гостя и повиснуть, как римские боевые псы, пригибая жертву к земле тяжестью тел. Дом первосвященника был полон ароматов благовоний, еды, горящего в лампадионах масла, но даже через них Иегуда мог уловить острый запах недоверия и настороженности, исходивший от стражников. Они боялись его, ждали от Иегуды подвоха. Значит, он не ошибся, Малх узнал его.
Ничего удивительного — в Ершалаиме было известно, что раб первосвященника оплачивает услуги множества шпионов и всегда в курсе всего, происходящего не только в городе, но и за его пределами. Не было ничего сверхъестественного в том, что Малх узнал Иегуду. Просто хотелось бы понимать, что именно раб знает о своем ночном госте, если так не доверяет ему и боится.
Каиафа ждал их в большой зале, плохо освещенной и практически лишенной обстановки, за исключением нереально громадного стола с мраморной столешнице да нескольких сидений, примостившихся возле.
Хозяин дома сидел в богато отделанном кресле, но не за столом, а несколько поодаль, как раз там, где света начинало не хватать. Первосвященник, несмотря на поздний час, был не в домашнем облачении, а в строгих одеждах — подпоясанный авнетом и с мигбаатом[28] на голове. Седалище для гостя было расположено на освещенном месте, как раз так, чтобы пламя лампы ослепляло, не давая рассмотреть выражение лица собеседника.
Иегуда не стал садиться на предназначенное для него место, остался там, где Малх жестом остановил его. За его спиной слышалось дыхание стражников, но это было не единственное дыхание, которое он слышал. Справа, в самом углу, кто-то дышал тихо-тихо, и Иегуда никогда бы не уловил столь слабый звук, если бы не едва заметный старческий хрип, прорывавшийся на выдохе. В зале, пользуясь густыми тенями, как укрытием, находился еще один наблюдатель. Этот неизвестный умел скрываться — так умеет быть незаметным паук, сидящий в засаде неподалеку от своей охотничьей сети. Но Иегуда физически ощущал его присутствие — тяжелый взгляд человека, привыкшего повелевать и распоряжаться чужими судьбами. Это не был еще один соглядатай или лучник-убийца, готовый пронзить гостя стрелой при малейшей опасности для хозяина. Это был настоящий хозяин дома, и Иегуда знал его имя — Ханнан.
25
Divide et impera (лат.) — Разделяй и властвуй. Автор в курсе, что принадлежность этой максимы Римскому сенату в настоящий момент не доказана, но это принцип, по которому была построена Римская империя (да и все прочие империи, известные в истории), и данная неточность никак не исказит суть происходящего.
27
Леви́ты (от ивр.לֵוִי, Леви) — часть евреев, представители колена Левия за исключением кохенов. Из левитов набирались служители (певчие, музыканты, стража и т. д.) в переносном храме — Скинии, а позднее — в Иерусалимском храме.
28
Авнет — кушак, мигбаат — остроконечный головной убор. Специальные одежды кохенов-первосвященников.