Наблюдая, как уходит мисс Мэйн, Ханна хотела окликнуть ее, но знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Для семнадцатилетней все женщины делятся на хороших и плохих, и никаких промежуточных градаций не существует. И каждая женщина должна принадлежать кому-то одному или никому вовсе.
Мир расплылся перед глазами Ханны, и она сердито моргнула. Миссис Йорк посмотрела через луг, где поворачивало русло Радужной Реки, мерцая словно мишура среди осин и тополей. О, она бы отдала что угодно, лишь бы вернуть свои далекие семнадцать лет. Ханне так хотелось снова стать чистой и невинной, с цельным сердцем, которое не разбивали и не склеивали столько раз, что сейчас оно напоминало последний стакан для виски самого дешевого бара на земле. Хотелось все начать заново, с простирающейся впереди долгой жизнью, пустой и блестящей как река.
И непременной любовью хотя бы в конце пути.
ГЛАВА 21
Эрлан казалось странным, что китайцы Радужных Ключей привнесли в этот американский праздник свои национальные музыкальные тарелки, гонги, расписные шелковые фонари, флаги с изображениями драконов и корзины вареных яиц, окрашенных в красный цвет на счастье. Странно и грустно отмечать День независимости на земле, где человек – из-за того, что является китайцем, – не имеет права обрабатывать землю, добывать серебро в шахте или взять себе иную жену, кроме рабыни, купленной у бандитов из тонга.
Китайцы заняли дальний угол поля подальше от чужеземных дьяволов. Воздух вокруг них полнился постукиванием и щелканьем фан-тан бобов[38] и костяшек маджонга и запахами запеченной в арахисовом масле утки, заваренного зеленого чая и подогретого рисового вина. Если бы Эрлан закрыла глаза, то, пожалуй, смогла бы поверить, что находится во внутреннем дворе своего лао-чиа.
Стайка детей – дьявольских детей – внезапно обступила её, заключив в хоровод.
– Китаеза, китаеза, в смолу перья окунем, он из города бегом! – вопили они, вприпрыжку мельтеша вокруг нее. – А индеец вслед пойдет, мигом скальп с него сдерет!
Смеясь и крича, они протанцевали еще один круг и умчались в поисках новой жертвы.
Дрожа от всепоглощающего страха, Эрлан стояла там, где озорники ее оставили. «Это игра, – убеждала она себя, – просто детские дразнилки. Ребятишки не имели в виду ничего дурного». Тем не менее, Эрлан продолжала дрожать. Ей никогда не стать частью этого места. Даже если проживет здесь тысячу лет, даже если ее кости пролежат вечность в этой красной почве, пока не истлеют и не рассыплются прахом, как плавняк, она не сроднится с этой землей. Именно поэтому приехавшие в Америку китайцы, даже те, кто остались здесь навсегда, говорили о себе как о пришлых чужаках.
Наконец Эрлан заметила лавочника Ву. Тот сидел отдельно от других на выступающих корнях старого дерева и курил кальян. Сэм Ву не походил на остальных сородичей, поскольку отчаянно стремился подражать американцам своей резкой и грубой манерой речи и черным варварским костюмом с приколотым к лацкану цветастым флагом. Но он тоже лишь бередил озеро в поисках луны, поскольку даже не мог владеть лавкой, которой так гордился, – право собственности по бумагам принадлежало Ханне Йорк.
Ву поднял глаза на приближающуюся жену. На его морщинистом лице цвета тика не отразилось никаких эмоций.
– Вот ты где, – произнес он не на своем лающем кантонском диалекте, а на английском, на котором заставлял говорить и ее. – Где ты была?
– Гуляла.
Он хмыкнул.
– Прогулки, прогулки, прогулки. Ходьба – это все, чем ты вообще занимаешься, похлеще буддийского паломника, да? Удивительно, что твои золотые лилии не болят.
– Они становятся сильнее.
Лавочник Ву снова хмыкнул и пожал плечами. Вытряхнул из кальяна прогоревший табак, взял из коробки щепотку свежего и засунул в чашу.
– Я хочу заключить... – Эрлан попыталась подобрать подходящее американское слово, – сделку. Я хочу заключить с тобой сделку.
Муж поднял голову и прищуренными от дыма глазами посмотрел на неё.
– Ха. Теперь ты собираешься перерезать мое горло вместо своего. Вместо того чтобы утонуть в позоре, я буду просто мертв.
Эрлан чуть было не улыбнулась. Сэм достаточно стар, чтобы годиться ей в отцы, и совсем некрасив, но если это что-то для неё значит, то она глупа и недалека. По правде говоря, чем-то он ей даже нравился.