Мы вместе танцевали под «99 воздушных шаров» и «Депеш мод». Мы однажды попали на концерт «The Cure» и «Дюран Дюран»,[30] мы живьем видели Майкла Джексона, когда у него еще был нормальный цвет лица. Мы были как родные.
Мы сидим на террасе. Говорим, говорим, говорим. Как будто нам шестнадцать, и скоро выйдет моя мама, в халате и немыслимых домашних туфлях, погладит Катарину по голове, поцелует меня в лоб и скажет:
«Спокойной ночи обеим. Я иду спать. Когда мне завтра тебя разбудить, дорогая?»
__________
Что же мне делать? Поехать домой?
С Катариной на террасе обсудить дальнейшие действия?
Может, мне улететь первым рейсом на юг, потому что, когда человек несчастлив, лучше уж ему при этом загорать?
Марпл облаяла на лугу пару восточногерманских кротовых нор. Я смотрю на часы. Двадцать минут назад я ему позвонила. Надеюсь, он скоро будет.
Когда десять минут назад я пересекала границу Берлина, одиночество показалось непереносимым. Через тринадцать километров я заплакала сильнее и попыталась отвлечься на сообщение немецкого радио.
Через двадцать километров боли и страданий, когда я поймала радио «Oldies but Goldies»,[31] песенка моя была спета:
Как нарочно.
Я ехала верной дорогой, ограничения скорости не было, и я включила мигалку. Спит ли еще Филипп?
Знает ли он уже, что его жизнь изменилась и ему нечего надеть?
Съезжаю на площадку для отдыха, останавливаюсь и выхватываю мобильник из кармана, как выхватывает свой кольт ковбой, которому угрожает опасность.
Никакой я не lonely rider.
И вообще я не lonely.
Я выключаю радио. Кончен yesterday. Сегодня это сегодня. А сегодня дерьмовый день. И теперь я по горло сыта необходимостью переносить все это в одиночку. Два часа одиночества – непосильная ноша для того, кто обычно за секунду успевает доложить о своих заботах целой куче сочувствующих друзей.
«Алло, – всхлипнула я в трубку, заливаясь слезами, – знаешь, что случилось… это важно, я так несчастна».
Рыдания. Всхлипывания. Пытаюсь собраться.
«Ты можешь приехать?»
Дрожащий голосок. Требовательный.
«Стоянка Штолпер Хайде на восточном шоссе» Писк.
«Это же двадцать пятый километр по шоссе А10».
С надеждой.
«Да? Спасибо! Пожалуйста, поскорее!»
8:10
«Наконец-то!»
Я вскакиваю и машу темно-зеленому спортивному MG, который медленно выруливает на площадку.
У меня на глаза наворачиваются слезы, так я рада его видеть. Того, у кого MG.
Номер: Б-БГ-2500.
БГ – это Бургхард Гинстер.
2500 означает длину его гениталий. 25 сантиметров. Но сведения, похоже, устарели. Человек такого маленького роста, как Бурги, должен был бы все время валиться вперед или выглядеть так, будто у него три ноги, соответствуй эти цифры действительности.
Он любит приврать по поводу размера своих гениталий, но во всем остальном на моего друга и парикмахера Бурги всегда можно положиться.
Он выходит из машины. С корзиной для пикника в одной руке и сумкой-холодильником – в другой. На нем кепка с надписью «неряха» и темно-красное кимоно с золотым драконом на спине. Он похож на гетеросексуала, который на карнавал нарядился гомосексуалистом.
«Мне нравится соответствовать штампам и помогать людям утвердиться в их неприязни к гомосексуалистам», – говорит он. Но мне-то лучше знать. К Бурги ярлыки подходят просто и скромно. Он классический гомик, как из учебника.
«Я позаботился о главном, – говорит Бурги. – Здесь завтрак! – Он поднимает корзину. – Здесь шампанское! – Он поднимает сумку. – А вот времени переодеться не было».
8:20
Бургхард Гинстер – человек, который не выносит, когда окружающая обстановка оскорбляет его своеобразные эстетические представления.
Я с благоговением смотрю, как Бурги превращает площадку Штолпер Хайде в стильное, уютное местечко.
Он расстилает белую, вышитую красными маками скатерть. Раскладывает тарелки, приборы, льняные салфетки. Коробочки с различными сырами, ростбиф и свинина с поджаренной корочкой. Конфитюр, три сорта хлеба, круассаны. Баночка белужьей икры и две бутылки «Вдовы Клико».
Я часто бывала у Бурги дома, спасалась у него в тяжелые времена, когда из-за очередного разрыва с Филиппом срочно нуждалась в убежище. Я видела его расслабленным, лежащим на диване, поедающим в огромных количествах шоколадные конфеты «Мон шери» и смотрящим в двадцатый раз Барбру Стрейзанд в фильме «Jentl».