Она снова замолчала. Некоторое время они молча сидели в темноте, разглядывая песок арены и исчезающие в тени ряды скамеек. У Василия горел лоб. Что с ним происходило? Должен ли он был, как советовала Елена, пуститься на поиски славы и денег? Нужно ли было продолжать их отношения, которые начались при таких странных обстоятельствах? Стоило ли подвергать опасности разрушения будущее, которое он уже нарисовал в своем воображении, — уверенное, ясное и счастливое? Больше всего его волновала Девора. Раньше она занимала первое место в ею размышлениях, но теперь он чувствовал, что Елена понемногу вытесняет ее.
Девушка глубоко вздохнула. Она нежно сжала Василию руку, заглянула в глаза и улыбнулась. Это была прощальная улыбка!. Она опустила покрывало и поднялась.
— А вдруг Симон заметил мое отсутствие? Или не он, а тот ужасный секретарь, от которого меня просто в жар бросает. Нет, не надо провожать. Оставайся здесь, пока я выйду и перейду площадь. О мой Василий, помни наш сегодняшний разговор!
Она направилась к выходу. Темная туника, обвивавшая ее стройное тело, растаяла в полумраке ночи, и лишь легкое эхо шагов по песку достигло слуха юноши. А когда все замерло, слабое дуновение ветра донесло ее прощальные слова:
— До встречи в Риме…
ГЛАВА XI
Когда Аарон подошел к дому Анания, то вид у него был исключительно озабоченный, а кожа на лбу собралась в многочисленные складки. Он был настолько поглощен своими мыслями, что даже не заметил двух мужчин, стоявших у ворот. Узнав Аарона, эти двое кивнули друг другу и отошли в сторону.
По сравнению с дворцом Иосифа белый двухэтажный каменный дом казался совсем маленьким, но с тех пор как Ананий стал главным священником, он значительно улучшил и украсил его. Сразу же за дверью стоял слуга. Его туника была подпоясана широким, голубым поясом. Он сделал знак Аарону подняться по лестнице. В конце лестницы на небольшой площадке стоял, словно на страже, золотой ангел в человеческий рост. Еще один слуга с точно таким же голубым поясом ждал у дверей в комнату, где главный священник принимал посетителей. У всех побывавших здесь комната осталась в памяти голой и суровой, словно камера узника в крепости. Все здесь говорило о тяжелой ноше административного правления Храма. В юные годы Ананий был сибаритом[41], и развратная, бесконтрольная жизнь сделала его грубым и циничным. Следы былого еще проявляли себя. Это было видно по красивым, дорогим тканям, которыми были обтянуты стены комнаты, и изумительной коллекции мраморных статуэток, хранившихся в небольшом углублении в дальнем углу комнаты. Бросались также в глаза перо с разукрашенной ручкой и прочие письменные принадлежности на столе, сделанные из кожи и инкрустированные золотом.
— Быстро же ты, — сказал Ананий, бросая на своего гостя взгляд, который явно нельзя было назвать сердечным.
— Я пришел сразу, как только мне передали твое приглашение.
Черты лица главного священника были жесткими или далее скорее жестокими, а тело его раздулось от постоянных излишеств. Выглядел этот человек всегда крайне уверенным в себе и был явно доволен собственной персоной. Вместо обычной, повседневной голубой туники в этот день на нем были одежды, обычно предназначавшиеся для церемоний. Кроме того, их никогда не носили без специального нагрудника, на котором были выгравированы слова Ourim и Thoummim[42] и сияли двенадцать драгоценных камней, символизировавших двенадцать родов Израиля. Но тщеславие, так свойственное Ананию, заставляло его пренебрегать обычаями. Белые крючковатые пальцы священника были унизаны перстнями.
— Я слышал, здоровье твоего отца резко ухудшилось.
— Когда врачи приходили в последний раз, то они предсказали ему всего лишь несколько часов жизни. Но с тех пор прошло целых три дня, а он все еще жив. Я не понимаю… Это просто невероятно.
— Ни тебя, ни меня нельзя назвать сентиментальным, — сказал главный священник, сверля гостя своими маленькими, глубоко посаженными глазками. — И сейчас здесь мы совершенно одни. Могу ли я быть полностью откровенным с тобой и сказать, что огромным облегчением для нас обоих будет тот момент, когда тело почтенного и всеми уважаемого Иосифа ляжет, наконец, в свою родовую гробницу?
Аарон был полностью согласен со своим собеседником, только не в его натуре было так резко срывать с себя маску.
— Я еще должен привыкнуть к мысли о скором и неизбежном расставании с ним.
Тонкие губы Анания приоткрылись в злобной и презрительной улыбке:
41
Сибарит (греч. — праздный) — избалованный роскошью человек. Произошло от названия греческой колонии Сибарис, жители которой славились любовью к роскоши.