Они подошли к беседке, увитой виноградными лозами — перед ней на арене должен был состояться бой баранов, — но едва присели на скамью, как в конце аллеи, что вела к въездной площади, показался Фадль Он бежал.
— Ага, явился! — воскликнул аль-Амин, завидев своего фаворита, и нетерпеливо крикнул: — Какие новости, любезный?!
— Никаких, кроме хороших! — задыхаясь от бега, ответил Фадль.
— А где же рабыни? Почему не бегут следом?
— Они не столь быстроноги, достойнейший из достойнейших! Скоро ты их увидишь.
Фадль едва переводил дух. Взгляд его устремился на одеяние аль-Амина. Польщенный престолонаследник тотчас это заметил:
— На кого я похож, мой любезный, в «костюме опьянения»?
— На доброго джинна, спустившегося с небес! — не моргнув глазом, отчеканил фаворит.
Хотя первому престолонаследнику было всего семнадцать лет и борода у него выросла недавно, лицо его уже носило отпечаток жестокости и порочности. Глаза маленькие, бегающие, нос загнут, как у беркута. Зато силы хоть отбавляй, — он мог сразиться со льном [12]. Безрассудства для этого хватило бы тоже, — юноша был недалек и бездумен. И все же первое впечатление этот мот и распутник производил хорошее.
— Ах, вот как, на джинна! — бросил он удовлетворенно. — Тебе тоже надо будет переодеться! Из-за того что ты опоздал, мы пропустили время дневного веселья, ты лишил нас многих удовольствий. Но, слава аллаху, теперь мы закончим день как надо!
Он дважды хлопнул в ладоши, и перед беседкой появился согнувшийся в три погибели турок или черкес, похожий на стройную миловидную девушку. Это был евнух. Вьющиеся волосы его были заплетены в толстую косу, лежавшую на спине; широкий шелковый пояс, перетягивающий халат, был расшит золотом; голову украшал высокий пирамидальный тюрбан с серебряным полумесяцем на верхушке, настолько тяжелый, что рабу всегда приходилось держать голову склоненной.
— Какие стихоплеты сегодня у нас выступают?
— Абу Нувас, мой повелитель, — высоким мелодичным голосом пропел евнух, — а также Абуль Атахия и еще…
— Пусть злые джинны заберут твоего Абуль Атахию! Нам нужны пьющие стихоплеты. Чтобы воспевать гурий и вино. Давай сюда Абу Нуваса, всех остальных гони вон! Скажи эмиру виночерпия, чтобы готовил меджлис веселья по всем правилам!
— О достойнейший из достойнейших! — попросил Фадль. — Прикажи не выгонять Абуль Атахию. Пусть останется про запас, что-нибудь сочинит. Наплевать нам на то, что он трезвенник.
— Да будет так! — согласился аль-Амин.
Глава XXIII
БОЙ ДИКИХ БАРАНОВ
Еще два хлопка в ладоши — и перед беседкой бесшумно вырос новый раб.
— Где бараны? — грозно вопросил первый престолонаследник. — Я хочу немедля показать сыну моего дяди животных, равных которым по боевитости не сыщешь ни в Багдаде, ни в Басре, ни во всей Месопотамии.
— Бараны на месте, мой повелитель! — ответил раб, не разгибая спины. — Хозяин не привел их сюда: побоялся, что они испортят копытами мозаику аллеи. К тому же они лучше дерутся на твердой земле. Если бы мой повелитель согласился перейти…
— Ну хорошо. Не будем заставлять бойцов попусту тратить силы! — воскликнул аль-Амин, живо поднимаясь и с важным видом шагая к утрамбованной площадке возле крепостной степы, служившей ареной боев. Если бы не легкомысленное одеяние, можно было бы подумать, что он шествует на государственный меджлис. Следуя за ним, Ибп аль-Хади и Фадль обменялись понимающими взглядами: «Ну разве можно такому человеку доверить халифат, границы которого простираются от Индийского океана на востоке до Атлантического на западе? Да на уме у него одни забавы, одно ребячество! Разве он сможет управлять народами, приспосабливаться к их обычаям, соблюдать законы, политические и государственные интересы? Право, ему достаточно двух баранов!».
Из-за кустов неожиданно раздались призывы:
— О, мой повелитель! О, мой повелитель!
На аллею выскочил худощавый мужчина с окладистой бородой и в чалме, какие носят индийские купцы. Это был бродячий циркач из горных земель, что тянутся за Индией.
— Шагай суда, суда! — кричал он, показывая на боковую дорожку. — Моя барашек готов тебя достойно встретить!
На арене, упершись передними копытами в землю и не сводя друг с друга глаз, замерли два разъяренных горных барана. Их белая шерсть для устрашения была причудливо измазана красками. На шеях вместо железной цепи, которой они были скованы в дороге, висело по сердоликовому ожерелью. Рога у одного барана были выкрашены в зеленый цвет, у другого — в красный.