Ты говоришь, мой наставник, что нет улик, доказывающих убийство отца. Отложим этот разговор. Есть другое злодеяние, есть другие улики. Я имею в виду то, как разбогатели Бармекиды. Ты вот печешься о благе халифата, а сам не замечаешь, что вольноотпущенник обкрадывает нас! Его личные доходы почти равны доходам государства. Мне рассказывал Сахль ибн Харун, ему-то все известно, недаром он возглавляет диван казны. Вот точные цифры, я помню их наизусть: ежегодно от восточных до западных границ халифата в виде налогов поступает около четырехсот миллионов дирхемов, примерно, значит, двадцать семь миллионов динаров, а ежегодный доход Бармекидов превышает двадцать миллионов динаров[17]. Разве это не преступление? Да еще какое! А что, спрашивается, получаем мы, хашимиты? Милостыню, выдаваемую на развлечения да на покупку рабынь. Мне стыдно сравнивать нашу нищету с тем изобилием, которое царит у Бармекидов. Даже перед воротами замка Вечности не спешивается столько всадников, сколько перед дворцом Джаафара ибн Яхьи. Позор! Иногда мне становится страшно; все это должно плохо кончиться.
Глава XXXII
СМЕЛЫЙ ЗАМЫСЕЛ
Будучи хорошо осведомленным о состоянии дел казны, шейх Исмаил не мог не согласиться с цифрами, которые привел Ибн аль-Хади — они были ему известны, — но старцу казалось, что непомерно разросшееся богатство Бармекидов — для халифата нечто вроде легкого недомогания: ну не смешно ли предполагать, что оно перерастет в серьезную болезнь? Деньги, в чьих бы руках они ни находились, лишь увеличивают могущество государства.
— Я попытаюсь тебе объяснить кое-что, — неторопливо проговорил он, обращаясь к Ибн аль-Хади. — Динаров у Джаафара ибн Яхьи хоть отбавляй. Что правда, то правда. Но, сын мой, золото от него уходит так же быстро, как и приходит. Богатство Бармекидов служит арабам. Визирь не скупится на подарки, пенсии, благодеяния. Назови, кто из хашимитов не принимал подношений? А? Молчишь? Казначей Джаафара ибн Яхьи — мой знакомый. Он рассказывал, что Бармекиды ежегодно раздают по крайней мере двенадцать миллионов динаров — куда больше половины своих доходов. На это есть документы, скрепленные печатями. Деньги у казначея сложены стопками, дирхемы, например, по десять тысяч монет, на каждой стопке для предупреждения ошибок и быстроты выдачи стоит подпись, указана точная сумма.
Я против того, что следует убить визиря. И не только потому, что будут подрублены устои халифата, уничтожен великолепный образец ведения хозяйства, но и потому, что для убийства нет достаточных оснований. К томуже подобный шаг еще и крайне опасен: у Джаафара ибп Яхьи много приверженцев.
Относительно тебя я думаю вот что, — продолжал шейх Исмаил, замечая, как сразу насторожился его воспитанник. — Не ввязывайся в опасные затеи. Береги свою молодость, она дана тебе раз в жизни. Мне бы хотелось — и для тебя это будет лучше, — чтобы ты не сторонился Харуна ар-Рашида, не противодействовал ему, а наоборот, елико возможно, приблизился к эмиру правоверных.
— Но как это сделать? Я бы не прочь… — воскликнул Ибп аль-Хади, делая вид, будто уступает, а в действительности выжидая, что предложит наставник.
— Я рад, что ты не утратил благоразумия. Как молодому и знатному хашимиту легче всего приблизиться к халифу? — растягивая слова, произнес шейх Исмаил, решивший связать юношу такими путами, которые надолго исключат возможность дворцового переворота. — Ну, разумеется, женитьбой на одной из его дочерей. Испытанный, проверенный веками способ. Вот, к слову, Аалия на выданье. Я бы попытался помочь тебе, поговорил с Харуном ар-Рашидом…
— О, мой благодетель! — воскликнул Ибн аль-Хади, в голове которого пронеслись мысли о том, что дочь халифа — превосходная партия. Правда, пришлось бы поступиться честолюбивыми замыслами, но лишь временно. В дальнейшем высокородная жена могла стать весомым козырем в борьбе за престол. — Я боюсь только, Харун ар-Рашид посоветуется с визирем и тот отговорит его…