Корнилов приостановился, обвел всех воспаленными, как будто зажженными изнутри глазами и продолжил голосом, более строгим и суровым:
– А между тем, господа, мы еще могли бы несколько поправить большую, огромнейшую ошибку, нами допущенную в первый же день, когда стало известно о движении неприятельских сил на Евпаторию. Тогда была у нас возможность – блестящая, я бы сказал, возможность – напасть всему нашему флоту на суда, перегруженные десантом, на суда с очень большой осадкой…
– Но ведь тогда был штиль, Владимир Алексеич, – перебил Нахимов. – Ведь мы об этом думали-с тогда, думали с вами вместе, но штиль, штиль помешал-с!
И Нахимов побарабанил пальцами левой руки о пальцы правой, что у него означало: «Ничего не поделаешь!»
Но Корнилов блеснул в его сторону насмешливо глазами и подкивнул волевым, упрямым подбородком:
– Шти-иль? Да-а… Штиль тогда был, это так, но-о… не столько на море, сколько… Оставим это! Это дело прошлое. Потерянного не воротишь… Наши парусные суда могли подойти тогда к неподвижной и не способной лавировать армаде на буксире наших пароходов, в ночь с 1‐го на 2‐е сентября. И я предлагал этот план, но он, как вам известно, не был одобрен… А между тем мы могли бы разгромить десантную армию там, на море, где она не имела бы возможности защищаться во всю свою мощь, так как очень многих орудий своих не могли бы на нас направить военные суда: их палубы были загружены пехотой… Вот что могло бы произойти, господа, но о прошлом больше уж говорить не будем… Перед нами катастрофа, господа! Она надвигается очень быстро и требует бури в наших мозгах!.. Если флот наш останется на тех же местах, на каких стоит сейчас, он погибнет! Может быть, даже завтра, послезавтра, но над ним уже висит погибель, она очевидна, и единственное средство спасти наш флот от гибели совершенно бесполезной и, конечно, бесславной – это вывести весь боеспособный состав его в море и… напасть на неприятельскую эскадру!
Неотрывно глядевшие в лицо Корнилова адмиралы и капитаны переглянулись, когда были сказаны – и сказаны с большой энергией – последние слова; Корнилов же продолжал с подъемом:
– Это может, пожалуй, показаться слишком смелым, но надо же, господа, хоть сколько-нибудь надеяться на удачу, на счастье! Не один же только арифметический расчет решает дело сражения! Пусть эскадра противников гораздо больше, но, насколько я наблюдал ее, плохо умеет лавировать, – в этом мы ее превосходим… Я видел их эскадру в полном сборе у мыса Лукулла: мне она не показалась особенно внушительной… Стремительность нападения – вот был бы наш главный козырь!.. Вспомните, как Густав Третий[22] стремительно напал на русский флот под командой этого международного проходимца принца Нассау-Зигена и разгромил его. В морской операции этой со стороны Густава не было ничего, кроме смелости… Конечно, моряки английские и французские совсем не то, что русские моряки времен Екатерины, но в крайнем случае, господа, мы если и погибнем, то погибнем в бою и такой можем нанести вред противнику, что десантная армия окажется в конце концов и без осадных орудий, и без продовольствия, по крайней мере – на ближайшее время. А там придут наши дивизии, которые уже идут в самом спешном порядке, и Севастополь будет спасен, а десантная армия должна будет сдаться, если не захочет быть совершенно истребленной. Вот мой план, господа, и я предлагаю вам обсудить его со всем беспристрастием!