– Нигде не вижу пепельницы.
На стопке разномастных конвертов и газет лежали маленькие горки окурков и пепла. Двигаться было затруднительно из-за предпринятой попытки реорганизации. На полу стояли башни бумаг. Ситуация была хуже, чем в квартире отца, но он видел, что дух оставался прежний: большая жизнь, втиснутая в маленькое пространство. Он никогда не посещал их в непосредственной последовательности, как сегодня – сначала одну квартиру, потом другую. Ощущение удушья и нетерпения, жажда свободы и там, и здесь были одинаковыми.
– Господи боже, там, где Павловы. «Русская птица с вытянутым лицом»[33]. Под ней.
Ему больше никогда не придется делать вид, будто его интересуют вещи, к которым он не испытывает ни малейшего интереса. Балетные танцоры, романы, долгая и мучительная история ее семьи. Он подошел к стеклянному кофейному столику у стены, где восемь фотографий Павловой восьмиугольником висели на стене, перекликаясь с пирамидкой окурков внизу – единственным украшением на приставном столике.
– Если она полная, возьми пластиковый пакет на дверной ручке, – сказала Анни. – Выкини окурки в него.
Он сделал, как она сказала. Вошел в ванную, выкинул окурки из пепельницы в пакет, а пепельницу поставил на край ванны.
– Зачем они тебе тут?
Она провела пальцами по жемчужной оправе винтажных темных очков.
– Эта ванная ужасно яркая, Феликс. Ослепительная. Ты не поможешь? Мои руки.
На ее нижней губе было нечто похожее на крупицу овсянки, оставшуюся после завтрака и замазанную помадой. Феликс сунул ей в рот сигарету, щелкнул зажигалкой. Даже за те несколько месяцев, что он не приходил, морщины под ее глазами, расходившиеся в разные стороны из-под очков, казалось, удлинились и углубились. Пудра, которой она обсыпала себя, всюду собралась комками, еще больше ухудшая впечатление. Он отошел и уселся на унитаз. Такое расстояние было правильным. Внешне она почти никак не изменилась: взбитые каштановые волосы, несколько влажных прядей, ниспадающих на покрытое косметикой лицо. Узкие плечи торчали над пеной; он знал каждую ее голубую вену и коричневое родимое пятно. Она ухмылялась той ухмылкой, с которой все и началось: в тот день, когда он увидел, как она принесла поднос с чаем на крышу съемочной группе. Волосы были уложены под косынкой, как у женщин на войне. Тонкие губы растянуты, вокруг них на дюйм блестела жевательная резинка.
– Как у тебя дела, Анни?
– Что-что? – Она шутливо приложила ладонь к уху.
– Как у тебя дела?
– Как у меня дела? Это твой вопрос? – Она погрузилась поглубже в пузыри. – Как у меня дела? Как у меня дела? Вообще-то, жутко хреново. – Она стряхнула пепел с сигареты мимо пепельницы, приправив им пену. – Не совсем чтобы из-за твоего исчезновения, так что не льсти себе. Кто-то в Вестминстерском совете решил заняться пересмотром моего требования. Потому что кто-то другой, некий гражданин, решил поставить совет в известность. Мои деньги заморожены, мне приходится сидеть на довольно строгой диете из жареных сардин, и все другие важнейшие потребности пришлось подвергнуть жестокому ограничению… – Она скорчила лицо, изображая несчастного ребенка. – И догадайся кто.
– Баррет, – мрачно сказал Феликс; он переносил ее в любом настроении, кроме такого. Он незаметно осмотрелся и минуту спустя нашел то, что искал: скрученную двадцатку и маленькое зеркальце, торчащие из-за лапы старомодной ванны.
– Думаю, он пытается меня обанкротить. Чтобы они и дальше могли драть с одной…
– Русской по тысяче в неделю, – пробормотал Феликс, подражая ее интонации.
– Извини, что я такая скучная.
Она поднялась. Если этим она бросала вызов, то он был готов к нему. Он смотрел, как мыльная пена соскальзывает с ее тела. У нее было сложение балерины, со всеми необходимыми изгибами сзади. Но теперь он видел перед собой только бледную копию: груди, похожие на две мышцы, сидели высоко над основанием из натянутых шкивов и рычагов, и все это предназначалось для жизни, которая так и не состоялась.
– Мог бы передать девушке полотенце.
На двери висела грязная тряпка. Он попытался дотянуться до тряпки и целомудренно набросить на плечи Анни, но та прижалась к его телу, напитала его влагой.
– Бр-р-р. Очень мило.
– Перестань на хер!
Она зашептала в его ухо:
– Хорошая новость в том, что если они объявят, что у меня все в порядке, то у меня и будет все в порядке. У нас обоих может быть все в порядке.
Феликс отошел назад, опустился на четвереньки, засунул руку под ванну.
– По их версии, со мной уже все в порядке. Я каждый вечер на небесах танцую в «Раю»[34] с гомиками, сама того не зная. Живу во сне. Может, для меня это начало абсолютно новой жизни! Бога ради, что ты там делаешь? Феликс, ну не будь ты таким занудой, брось…