Феликс знал: лучше ему не встревать, он уже выкатил все свои козыри, к тому же она все равно играла сама с собой. Когда она впадала в такое состояние, то могла спорить с вешалкой, со шваброй. И откуда он мог знать, сколько она приняла еще до его прихода? Он отвернулся, открыл чердачную дверь и спустился в квартиру, но она потащилась за ним.
– Значит, так теперь люди себя ведут, да? Когда не могут придумать ничего получше. Ни политики, ни идей, ни яиц. Женись. А я выше всего этого. Давно уже. Тысячи лет. Эта идея – будто все твое счастье в том другом человеке. Идея счастья! Я нахожусь в другом плане сознания, дорогой. У меня больше яиц, чем может себе представить твоя философия. Я в девятнадцать была обручена. Я была обручена в двадцать три, прямо сейчас я могла бы плесневеть в каком-нибудь хемпширском замке, обивать и переобивать диваны с каким-нибудь бароном в идеальной бесполой гармонии. Чем и занимаются мои соплеменники. А твои плодят детей в таких количествах, которых не могут себе позволить и прокормить. Я уверена, все это совершенно восхитительно, но меня вычеркни из этого ебаного списка!
В коридоре между ее спальней и гостиной Феликс развернулся и ухватил ее запястья. Его трясло. До этого мгновения он не понимал, чего хочет. Не того, чтобы она потерпела поражение, а чтобы перестала существовать.
– Тебе повезло, Феликс, ты считаешь жизнь легкой штукой. Тебе повезло, что ты счастлив, что ты знаешь, как быть счастливым, что ты хороший парень и хочешь, чтобы все были счастливыми и добрыми, потому что ты сам такой, чтобы всем жилось легко, потому что тебе живется легко. Тебе никогда не приходило в голову, что некоторые вовсе не считают жизнь такой уже легкой штукой, какой считаешь ее ты?
Она посмотрела на него торжествующим взглядом. Он наблюдал за ее кокаиновой челюстью[38], пережевыванием пустоты.
– Моя жизнь? Моя жизнь легкая?
– Я не сказала, что легкая. Я сказала, ты ее считаешь легкой. Это разные вещи. Вот почему мне нравится балет: он для всех труден. Феликс, отпусти, мне больно.
Феликс отпустил ее запястья. Если прикасаться друг к другу так долго, даже в ярости, то ярость сникает, и они оба смягчились, понизили голоса, отвернулись.
– Я стою у тебя поперек дороги. Хорошо. Никто не претерпел вреда. И под этим я, конечно, имею в виду, что никто не претерпел ничего иного, кроме вреда.
– Каждый раз, когда я сюда прихожу, всегда одни разборки. Сплошные разборки. – Феликс покачал головой, глядя в пол. – Я не понимаю. Я всегда с тобой был только порядочным. Почему ты хочешь разрушить мою жизнь?
Она посмотрела на него пронзительным взглядом.
– Забавно, – сказала она. – Но, конечно, так ты это и видишь.
После этого они молча направились к двери. Мужчина шел чуть впереди. Глядя на них, сторонний наблюдатель мог бы подумать, что мужчина безуспешно пытался продать женщине Библию или набор энциклопедий. Феликс, со своей стороны, пребывал в абсолютной уверенности, что это – последний раз: в последний раз он видит эту картину, в последний раз видит трещину в штукатурке, – и про себя он вознес короткую благодарственную молитву. Ему почти хотелось сказать этой женщине, что от всего этого он был в восторге, потому что оно было отличным примером всего, чему она его научила. Вселенная хочет, чтобы ты был свободен, ты должен стряхнуть с себя негатив. Вселенная хочет лишь, чтобы ты попросил, и дано тебе будет. Он слышал, как женщина у него за спиной тихо плачет. Подает ему сигнал повернуться, но он не повернулся, и на пороге плач перешел в рыдание. Он поспешил к лестнице и уже спустился на несколько ступеней, когда услышал сверху удар по ковру – она грохнулась на колени, и он знал, что должен бы чувствовать камень на сердце, но на самом деле чувствовал себя как человек, который претерпевает еще не изобретенный процесс телепортации элементарных частиц; он ощущал чудесную, благодатную легкость.
Феликс протиснулся в вагон еще на дюйм. Он держался за поручень левой рукой. Разглядывал карту метро. Карта не отражала его реальности. Центр находился не там, где «Оксфорд-сиркус», а там, где яркие огни Килбурн-Хай-роуд. «Уимблдон» – деревня, «Пимилко» – часть научно-фантастического романа. Он накрыл указательным пальцем синюю точку Пимлико. Оно находилось нигде. Кто там жил? Да кто хотя бы проезжал через него?
На четырехместном сиденье освободились два места. Феликс пробрался туда и опустился на одно из них. Парень напротив кивал под громкий брейк-бит. Его друг рядом положил ноги на сиденье. Огромные зрачки, время от времени тихо смеется какому-то видению. Феликс образовал собственное приватное пространство, широко расставил ноги и развалился на сиденье. На Финчли-роуд, когда состав вынырнул из-под земли, его телефон ожил, пискнул, оповещая о пропущенном звонке. Феликс с надеждой пробежался пальцем по списку. Один и тот же номер три раза. Этот номер вызывал единственную физическую ассоциацию в мире: растерзанная телефонная будка, прикрученная к стене посреди бетонного коридора. Он много раз видел ее через непробиваемое стекло комнаты для свиданий. Он вернул телефон в карман.