После удара Антон сделал шаг в сторону, и в этот момент у него в голове разорвалась фосфорная граната. Мириады ослепительных звезд рванулись наружу, грозя разнести черепную коробку на мелкие кусочки. Сильно саднило в переносице, а в затылке, казалось, заволновался встревоженный термитник. «Джэб», угодивший Антону в лоб, едва не опрокинул его. Хорошо, что помешала опорная решетка лестничных перил, о которую он больно ударился спиной. Гудящая голова резко дернулась, и в шейном отделе позвоночника что-то хрустнуло. По-видимому, это «что-то», смещенное при лобовом ударе, стало на свое место, так как сразу прояснился взгляд и сквозь набат, гремящий в голове, начали просачиваться посторонние звуки извне. Термитник под затылочной костью всколыхнулся и посыпался вниз по позвоночнику, обжигая спину уколами множества невидимых мелких иголок. А на смену ему откуда-то снизу вместе с тошнотой поднялась ЯРОСТЬ…
Что было потом, Антон помнил лишь урывками. Что-то узнал из протокола, записанного со слов пострадавшей, что-то рассказали коллеги омоновцы, почти вовремя прибывшие к месту событий. Ужасно болели спина и ребра, раскалывалась голова. От металлического привкуса во рту разыгралась изжога.
Сам он помнил только то, как испытал неописуемую радость, когда взгляд его сфокусировался на окровавленной морде «боксера», и как остро захотелось сию же минуту, уперев колени в спину, оторвать ему башку…
Из показаний потерпевшей, и одновременно свидетельницы, он узнал еще об одном, о-ох да не очень приятном моменте. Оказывается, Антон, изловчившись, умудрился проскочить за спину «боксера», дотянуться до его головы и вцепиться пальцами в уголки рта на манер загубника для лошадей.
— Ну что, Гуинплен, посмеемся? — торжествовал Антон, растягивая «боксеру» рот, в то время как его самого нещадно обрабатывал «питбуль». — Ни разу в руках настоящих компрачикосов[1] не усирался?..
Антон не помнил, когда и каким образом его сорвали со спины «боксера» и как тот, прижимая ладонь к порванному рту, скрючился под лестницей. Не заметил он и то, как безликой тенью мимо него из подъезда выскользнул Порфирий. И тем более не мог слышать сигналы «SOS», посылаемые им по мобильнику.
Помнил только, как колотил затылком в харю «питбуля», сцепившего задний захват. Главное было не дать себя бросить. А если бы удался «прогиб» или «мельница»… Пожалуй, это было бы окончанием его карьеры благородного рыцаря, а заодно и его последним выходом в свет. Потом… Загремели двери подъезда, шум, крики, топот… Шипение, кажется, рации. «Питбуль», схватив женщину за волосы, размахивал зажатым в свободной руке ножом и орал:
— Не подходите, суки!
— Брось нож! Брось!.. Быстро! — дурными голосами наперебой кричали сразу несколько человек. Чья-то спина и затылок перекрыли Антону обзор.
— Брось его… Нож брось, или открываем огонь!.. Отпусти ее! Отпусти ее и бросай нож!.. Голицына уберите отсюда!..
— Не подходите! Я ей башку отрежу! Отвечаю, отрежу!
— Да брось нож, дебил! Внимание всем! Огонь по моей команде… Бросай!.. Перед собой бросай! Пихни его ногой… Сюда!.. Отпусти женщину!.. На пол лег, быстро… Мордой вниз!.. Мордой вниз, сказали тебе… Замри! Давайте браслеты и этого, улыбчивого, пакуйте. А где Голицын?
Антона, бредущего без всякой цели, догнали, усадили в «ГАЗель», заставили выпить водки и отвезли домой. Потом разберутся.
В борьбе за каждый прожитый день Белка и не заметила, как превратилась в росомаху. Животное красивое, грациозное, но безумно хищное.
Когда пришло время взрослой, самостоятельной жизни, она, получая аттестат об окончании школы и направление в институт, вдруг неожиданно для себя узнала, что у нее есть мать. Будучи неизлечимой душевнобольной, она многие годы находилась в психбольнице. Первая их встреча была ужасной по неимоверно эмоциональному накалу со стороны Белки и полной апатии со стороны матери.
Бесконечно долгие месяцы потратили девушка и врачи психбольницы для того, чтобы мать наконец-то узнала и восприняла свою дочь. Белка терпеливо приходила в больницу, кормила, купала, расчесывала — в общем, как могла ухаживала за этим дорогим для ее сердца существом. И на третьем году этих титанических усилий произошло чудо. Начались минуты просветления. Хоть и ненадолго, но мать стала узнавать свою дочь и кое-что ей рассказывать. За несколько дней до своей смерти, а умерла она перед самым окончанием Белкой института, женщина поведала историю своей страшной болезни и сказала дочери, где спрятан ее дневник. Умерла она тихо, улыбаясь, прижимая руки Белки к своей груди. Заснула и спокойно ушла. Так уходят праведники и мученики.