Звук его голоса заставил старуху вздрогнуть. Она открыла сначала один глаз, беловатый и мутный, потом второй – красивого зеленовато-бронзового цвета. Вскинув брови от удивления, она выпрямилась и воззрилась на нас. Лиам остановился в нескольких шагах.
– Это вы Дженнет Симпсон?
– А вы кто?
– Мы ищем Франсес Макдональд.
Ничего не выражающий взгляд женщины по очереди остановился на лице каждого из нас.
– Это преподобный Чисхолм прислал нас сюда.
– А, добрый пастор! – воскликнула она, и я увидела, что во рту у нее почти не осталось зубов.
Старуха знаком пригласила нас за собой и, повернувшись к нам сгорбленной спиной, похромала к дому. Следом за Лиамом я вошла внутрь. В горле моментально запершило от запаха дыма и мочи. Глаза не сразу привыкли к темноте. Я посмотрела по сторонам.
Бардак в комнате был жуткий. На лавке высилась стопка грязной одежды. На стене висели два ржавых меча, на полках буфета были рядами разложены маленькие посеребренные и позолоченные пуговицы, тут же лежали броши и бляшки с гербами разных кланов Хайленда. Красная солдатская курточка, вся изорванная и местами грубо зашитая, валялась на старом, обтянутом кожей сундуке. Замок его когда-то взломали да так и оставили.
Старуха ногой оттолкнула курицу, умостившуюся было на куче торфа.
– Вы ее отец? – спросила она, направляясь вглубь комнаты.
Я увидела кровать, на которой высилась груда старых пледов. Лиам прищурился, вглядываясь в сумрак.
– Да.
– Бедняжка не говорит с того дня, когда увидела, как вешали ее мужа, – пояснила хозяйка дома.
– Боже милостивый! – прошептала я, закрывая глаза.
– Я уговаривала ее не ходить, – продолжала женщина, – но у меня ничего не вышло. Она упрямая, как мул!
Она пожала плечами, удрученно посмотрела на нас и легонько пошевелила груду клетчатых пледов. Один соскользнул на пол, и показалась голова со спутанными, грязными каштановыми волосами.
– Франсес! – вскричала я, бросаясь к дочери.
Она шевельнулась, перевернулась на спину, и я увидела приоткрытые пустые глаза. Нашептывая ласковые слова, я убрала от ее лица волосы. Лицо у моей девочки было бледное, под глазами, которые смотрели на меня и ничего не видели, залегли синие тени. «Франсес, что они с тобой сделали!»
Лиам взглянул через мое плечо и погладил ее по щеке.
– Frannsaidh, mo nighean[117].
Должно быть, наши голоса нашли дорогу к ее впавшему в оцепенение разуму. Франсес замигала и попыталась сесть на кровати.
– Mamaidh?[118]
Сердце мое обливалось кровью, я едва дышала и не сразу смогла ответить, только взяла ее руку и ласково пожала.
– Мы приехали забрать тебя, – дрожащим голосом сказал Лиам.
– Поздно! Слишком поздно, папа…
Голос Франсес сорвался, и она разрыдалась.
– Я знаю, доченька, каково это, когда в душе – смерть… – прошептала я.
– Они… они повесили его, мама! Повесили моего Тревора!
Я знала, что от слов в такой момент толку не будет. Только время может залечить рану, которая открыта и еще болит. Лиам завернул дочь в накидку и взял на руки, собираясь вынести на улицу. Дженнет тронула меня за рукав и протянула плед с цветами Макдональдов. Sett[119] у тартана, однако, был не наш, а Дальнесский.
– Это ее мужа, – сказала Дженнет. – Я сняла плед с тела, когда его уже бросили в братскую могилу. А в плед я завернула берет парня и его гербовую брошь.
– Спасибо! Спасибо вам за все.
Я порылась в кармане, вынула несколько монет, которые там оставались, и протянула их хозяйке дома. Она нерешительно посмотрела на деньги, потом протянула руку, взяла их и широко улыбнулась.
– Думаю, Господь не обидится, если я возьму это за свои труды, – пробормотала она, пряча монеты в карман юбки из грубой шерсти.
– Вы тоже там были? На казни, я хочу сказать…
Она медленно кивнула.
– Они теперь каждую неделю кого-нибудь да вешают. То дезертиров, то хайлендеров… Совсем спятили!
– И как она перенесла?
Я выглянула на улицу. Лиам уже посадил Франсес в свое седло и теперь готовился сесть на лошадь сам.
– Не плакала. Ни слезинки не пролила! – начала рассказывать старуха, хмуря кустистые брови. Взгляд ее погрустнел. – А когда мы вернулись, проплакала три дня напролет! А после три дня спала. Ничего не хотела есть, не разговаривала. Вчера я уговорила ее попить бульона, сегодня утром тоже. Она молодая и хорошенькая, быстро найдет себе мужа.
Губы мои изогнулись в скептической усмешке, но я прикусила язык. Снова поблагодарив Дженнет за заботу, я собиралась уже выйти из этого скопища грязи и мусора, когда на ум мне пришел еще один вопрос: